История

 

English

Терминариум

Тектология

Философия

История

Культура

Искусство

Политология

 

 

 

 

 


 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 

s_kostov@ngs.ru

 

 

© kostov.ru

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ СОЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ:

ВОПРОСЫ ИСТОРИОГРАФИИ И МЕТОДОЛОГИИ

Костов С.В.

Новосибирский государственный университет

 

 

ГЛАВА 2

АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ СОЦИОИСТОРИИ

 

Материалы международной научной конференции «Социальная история: проблемы синтеза», проведенной ИВИ РАН в октябре 1991 г., как уже отмечалось выше, дают представление о научных результатах двух главных направлений современной социальной истории — историко-социологического и историко-антропологического [1].

Истоки обоих направлений в отечественной историографии берут начало в XIX веке, названном в мировой культурологии «золотым веком» русской культуры. В данной главе будет прослежен как генезис, так и дальнейшая концептуальная и теоретико-методологическая эволюция антропологически ориентированной социальной истории. Другому направлению, историко-социологическому, будет посвящена следующая глава.

 

И.Е. Забелин: первый крупный социальный микроисторик

Одним из первых русских историков, отказавшихся от традиционного историописания и кардинальным образом сменивших не только эпистему, но и методологию исторического исследования, был Иван Егорович Забелин, представитель историко-бытового и историко-археологического направления в русской историографии [2]. Его по праву можно считать первым крупным русским специалистом в области социальной истории. И хотя сам историк специально не разрабатывал методологию истории, тем не менее, оригинальные теоретические положения и конкретные методологические установки были им изложены в теоретико-концептуальных работах («Размышления о современных задачах русской истории и древностей», «Математический метод в истории», «Взгляд на развитие московского единодержавия») и неявно содержатся практически во всех его исторических трудах.

Объект исторического исследования — духовная деятельность человека.

Согласно Забелину, «история — такая же естественная наука, как и другие», а «ее предмет — живой организм человеческий», точнее «жизнь в человеческом смысле», которая, собственно, и «есть именно духовная деятельность человека». Причем социальная жизнь исследуется Забелиным в синтезе двух сфер, идейной и материальной: «жизнь общества заключается в организации идей и дел, совершаемых человеком» [3].

Способ познания — антропологический подход [4]. Он включает в себя три последовательных научно-исследовательских этапа:

1) через исследование «частных типов» народной жизни изучается среднестатистический русский человек;

2) через постижение такого русского «среднего человека» [5]познается «внутреннее народное развитие» [6];

3) через познание внутренних форм «народного развития» осмысляются его внешние формы.

В основе третьего этапа исследования лежит органическая связь между внутренней и внешней морфологией «народного развития», которая неустанно подчеркивается в трудах Забелина: «Идеал родительской опеки был основателем и устроителем всего нашего быта. По этому идеалу создалось наше общество и государство. По этому идеалу наше общество представлялось совокупностью семьи или родни» [7]. Или, например, из такой элементарной формы хозяйствования «семьи-общины» как «двор» вытекает «относительное равенство голосов в общих делах» не только этой внутренней элементарной формы «народного развития», т.е. «хозяйства-двора», но и внешних форм «народного развития» — «непререкаемое право думы, непререкаемое право представительства в общих совещаниях… все эти права в сущности есть простые естественные права семьи» [8].

В силу широты проблемного поля (эпистемы) антропологический подход Забелина синтезирует целый комплекс научных подходов:

1. Органический подход [9] (один из компонентов системного подхода).

Суть подхода заключается в том, что народ рассматривается как своеобразный общественный организм, поскольку в понимании Забелина «идея организма есть идея самой жизни» и поэтому идея народности как идея органическая «становится действующим началом исторической жизни». В основе подхода лежит фундаментальная для всего творчества Забелина мысль: «как личность отдельного человека есть духовное целое, духовный организм, живущий и развивающийся, так и народ — высшая личность — есть такой же духовный организм, по тем же законам живущий и развивающийся» [10]. Таким образом, органический подход является по своей сути целостным подходом к объекту исследования, что позволяет Забелину за частностями всегда видеть главное.

2. Этнографический подход.

Это один из главных методов в творческой лаборатории Забелина, применяя который, историк сумел добиться больших результатов, проявив себя при этом крупным и самобытным специалистом в социальной микроистории. Этот метод включает в себя два подхода.

2.1. Культурно-бытовой подход.

Согласно Забелину, социоисторик должен изучить «прежде всего внутренний быт народа во всех его частностях, тогда события и громкие, и незаметные оценены будут несравненно вернее, ближе к истине» [11], т.е., изучая такие атрибуты народной жизни как «обряд и обычай, домашняя обстановка со всеми мелочами быта» и будничная жизнь народа, познаются законы, по которым живет сложный народный организм. Естественно, что такой подход нацеливает внимание исследователя на целый комплекс материалов, которые, собственно, и отражают наиболее «типические черты народной личности»; причем это должны быть не только летописи, но в обязательном порядке и другие источники — юридические акты, челобитные, сыскные дела и т.п., рассказывающие о повседневной жизни народа, а также весь доступный комплекс разнообразных элементов материальной культуры: одежда, обувь, утварь и т.д. [12].

2.2. Психоментальный подход.

Согласно Забелину, при таком подходе изучается весь доступный комплекс элементов духовной сферы, начиная от «народной песни, поверий и преданий» и кончая «системой понятий и убеждений эпохи» [13] с целью постижения «души народа» и выявления закономерности «внутреннего народного развития».

3. Урбан-исторический подход.

Суть подхода заключается в изучении истории города с целью выявления структурно-функциональной связи между психоментальной и социополитической формами народной жизни. В частности, научный труд Забелина «История города Москвы» [14] — это развернутая экспликация разработанной им теории вотчинного происхождения Московского государства.

Основные категории.

Нижеследующие главные понятия, лежащие в основе теоретико-методологической базы Забелина, определяются им же следующим образом.

1. Народ — это «живая совокупность умственных и нравственных сил, которые, как органические силы природы, находятся в постоянном неуловимом движении, как все органическое в природе» [15].

2. Быт — «порядок жизненных отношений» на микросоциальном уровне.

3. Община — «основа быта», в которой системообразующим фактором является «порядок равенства, равноправности всех частей этого общего целого» [16].

4. Семья — основанная на кровном родстве и браке элементарная самоуправляемая община динамичного и незамкнутого характера, члены которой связаны общностью быта, взаимопомощью, моральной ответственностью и «имеют голос в вопросе собственности».

5. Двор — «хозяйство-господарство… которое ведется, строится, наживается общими, совокупными усилиями, работами и заботами всех живущих на этом хозяйстве; все… вносят свою долю труда в общий оборот хозяйства; все… имеют полное право и на свою долю пользования общим хозяйским имуществом».

6. Род — «кровная совокупность старших и младших семей, выраставших на одном корню».

7. Личность — «общественная единица, самостоятельное целое, которым держится само общество» [17].

8. Государь — это владыка в родовом, семейном понимании, который как главная фигура в русском домостроительстве, будучи инвариантом во всех слоях общества, постепенно и органично поднимаясь с одного уровня социальной стратификации на другой, меняет свой социальный статус на политический, т.е. владыка в семейном понимании становится владыкой в политическом смысле. Если же воспользоваться предыдущим термином, то это та системообразующая личность, которой держится не только общество, но и государство. Это исключительно важный феномен русской истории, поскольку в такой уникальной системе, как Российская цивилизация, на протяжении всей ее не менее уникальной истории он является ключевым социополитическим элементом. Вот почему Забелин выделил «в качестве одного из основных типов русского народа тип “господаря”, “государя”, вот почему систему домашнего быта народа Забелин начинает с обрисовки царского двора и посвящает этому том “Домашнего быта русского народа”» [18].

Концептуальная база.

1. Концепция народа как высшей исторической личности.

Не царь, не образ жизни царя и царской семьи, а народ как «высшая личность» — в центре внимания всех сочинений Забелина. По убеждению А.Н. Сахарова, «ни один из русских историков не уделял проблеме народа столько внимания, сколько И.Е. Забелин». Что же касается познавательной силы его уникальных исторических реконструкций, то «взгляд на народ, его историю, его образ жизни у И.Е. Забелина был более реален, жизнен, правдив, нежели наше недавнее понимание истории трудящихся классов, за которым терялся обычный живой человек, единичный человек, индивидуальность, которая стояла в центре внимания исторических воззрений И.Е. Забелина» [19].

2. Концепция социальной истории как микроистории, в которой акцент исследования смещается с макрособытий на культурную морфологию микрособытий.

Воссоздавая путь народа, — писал Забелин, — необходим «микроскоп исторический», а не только изучение «громадных, но жалких дел» Чингизханов и Тамерланов. Иными словами, не деятельность выдающихся «исторических актеров», а деятельность всей «исторической массовки», выраженная в ее самых «типических чертах», т.е. в характерных для нее поведенческих стереотипах, — вот цель исторической реконструкции по Забелину. Не микрособытия как «казусы», а их культурная морфология, т.е. общая форма протекания, — вот что должно интересовать социального микроисторика. Иначе, по мнению Забелина, получается не история, а «сборная биография неугомонных лиц». Без них, разумеется, нет истории, ибо без единичной жизни нет общей жизни, но не нужно ставить, считает Забелин, «эти лица, эту единичную жизнь на то же место, которое по праву принадлежит лицу народа». Историк должен выявлять живую историческую действительность, а не заниматься «разного рода раскраскою истории», превращая тем самым ее в сводку «громких» и «казистых» дел, распределяемых по видам: дела военные, гражданские, церковные и т.п. [20] Таким образом, акцент социоисторического исследования должен, по мысли Забелина, сместиться с «казусов» макроистории на общий ход микроистории, проявляемый в зависимости от этноса в той или иной культурной форме, типизирующей все микрособытия.

3. Концепция системообразующей роли быта, в которой быт рассматривается, с одной стороны, как основной фактор, детерминирующий фактологию микроистории, а с другой стороны, как основная структура, генерирующая морфологию макроистории.

Забелин не устает подчеркивать, что «домашний быт человека есть среда, в которой лежат зародыши и зачатки всех так называемых великих событий», более того, «духовная жизнь людей, общества, его идеи определяются бытом, то есть условиями материальной жизни» [21]. Иными словами, бытие определяет сознание, что, кстати, отмечено и Сахаровым: «по существу, Забелин интуитивно совершенно верно определяет то, что с такой научной обоснованностью и обстоятельностью сформулировали К. Маркс и Ф. Энгельс» [22].

Все это верно, но эта мысль является всего лишь частным случаем более общей забелинской концепции, которая и глубже, и шире этой односторонней формулировки, так как в ее основе лежит принцип круговой причинности [23], т.е. даже на самом общем категориальном уровне в паре «бытие—сознание», не говоря уже о системе «общество—государство», Забелиным усматривается наличие как прямой, так и обратной связи. Проще говоря, не только бытие определяет сознание, но и сознание определяет бытие; это же касается и взаимовлияния общества и государства. С одной стороны, государство, устраиваясь по принципу патриархальности и семейного замкнутого уклада, взрастает как «результат, произведение народного сознания», как «внешний механизм народной жизни», т.е. вырастает из «дома», «в строе дома», именно здесь кроются семена политического строя. А с другой стороны, государство «вызывает к жизни общество», которое так же, как и оно, «устраивается всегда по господствующему началу народной жизни» и тоже «носит в себе те же элементы, которыми управляется народная мысль» [24].

4. Концепция органической связи между внутренней структурой и внешней морфологией «народного развития».

Забелина «интересует нравственно-психологическая сторона дела, общность между образом, укладом жизни народа и обликом государственной машины. Кто будет спорить с тем, что психология, темперамент, традиции, привычки, культурный уровень народа и другие характерные черты накладывают свою печать на общественное развитие и, естественно, на формирование государства» [25]. Иными словами, психоментальность детерминирует социокультурные структуры народного организма, которые, в конечном счете, определяют вполне конкретную форму государства. Но, как уже говорилось выше, существует и обратная связь между внешней морфологией «народного развития», т.е. государством, и внутренней структурой общества.

5. Идея «народного духа» как фактора не только внутреннего, но и внешнего «народного развития».

6. Концепция вотчинного происхождения Московского государства.

7. Концепция экономического (торгового) фактора как государствообразующего в истории московского княжества в частности и московского государства в целом [26].

Наиболее полной экспликацией этой идеи являются неоконченный труд «История города Москвы» и статья «Взгляд на развитие московского единодержавия».

8. Идея гармоничной взаимосвязи народа и личности.

Эта идея эксплицирована на базе принципа круговой причинности: реконструируя историю народа, Забелин писал одновременно и историю личностей, причем через личности он показывал народ, а характеризуя народ, он обращался к характеру личности. «Без лиц нет истории, без единичной жизни нет общей жизни», — писал Забелин. — «Всякая личность есть создание известной умственной и нравственной среды, известной эпохи или известного времени». Гармоничная взаимосвязь народа и личности, как правило, проявляется в переломные эпохи, когда личность становится выразителем потребностей времени. В спокойные же времена роль личности падает и господствует обыватель: в «будни» — «широкое поле личности по преимуществу эгоистической… господству случайных, мелких людей, созданных мелким эгоизмом». На самом же повороте от «будней» к общественным потрясениям, может возникнуть, по мысли Забелина, «личностный вакуум», и народ в этот момент может остаться без вождя, без выразителя своих интересов, — вот тогда «первый наглец приобретает успех». Историку необходимо отличать подобных популистов от настоящих вождей, чтобы, разбирая «пошлый хлам истории», все же выйти на «потаенные пути народной жизни» [27]. Кстати, по мнению Сахарова, Забелин своими мыслями о взаимосвязи народа и личности предвосхитил «русских марксистов, в первую очередь Г.В. Плеханова» [28].

9. Идея взаимовлияния исторических фактов и их интерпретации.

В этом месте мысль Забелина достигает самой высокой степени концептуального обобщения, что свидетельствует о глубине всей его концептуальной базы, так как эта идея является ответом на вопрос о возможности установления объективной исторической истины.

Этот вопрос был поднят русским историком М.П. Погодиным, который предложил новый подход к источникам — «математический метод в истории», считая, что если историк осуществит исчерпывающе полную и абсолютно беспристрастную подборку материала (выписки из летописей, челобитных, юридических актов, грамот и т.д.) по некой теме, то из нее естественным образом появится абсолютно объективный вывод, т.е. по сути дела это метод автореконструкции объективной исторической истины.

Забелин отреагировал на такую автореконструкцию очень тактично. Сначала «погладил по шерстке»: «с фактом ничего не поделаешь», поскольку «он покоряет себе всякое поползновение придать своему труду литературную обделку», а потом против: беспристрастная «перегонка фактов в мысль» невозможна, так как те или иные исходные установки у исследователя всегда есть и поэтому его мысль неизменно предшествует как в работе с фактами, так и в формулировании выводов [29]. Проще говоря, субъективная реконструкция всегда была и будет, так как в каждой интерпретации присутствует как объективная сторона, так и субъективная. Поэтому как факты влияют на интерпретацию, так и интерпретация на факты. В этом суть принципа круговой причинности.

Историографический вклад Забелина в социальную историю:

1. Предложена собственная оригинальная версия социальной истории [30], чем была задана новая историографическая парадигма — историческая антропология.

2. В качестве центральной категории исторической антропологии выдвинута психоментальность («народный дух» и его структура: психология, темперамент, традиционные нормы поведения, образ мышления, мировоззрение, ценностные ориентации).

3. Разработана комплексная историко-антропологическая методология, синтезирующая следующие подходы, отдельное применение которых впоследствии породило целые дисциплины социальной истории:

  а) культурно-бытовой подход — историю повседневности;

  б) психоментальный подход — историю ментальностей;

  в) урбан-исторический подход — урбан-историю («городскую историю») [31].

4. Выдвинута концепция социальной истории как микроистории, объясняющей макроисторию.

5. Использован междисциплинарный подход.

Помимо этнографии, это касается прежде всего взятого из естественных наук способа изучения народа как своеобразного организма — «духовного организма», хотя сам Забелин считал, что идея такого подхода не привносится в историю из естествознания, а история «находит ее сама в себе, потому что история — такая же естественная наука, как и другие» [32].

 

Н.И. Костомаров: социальный микроисторик-менталист

Современник Забелина и почти его единомышленник Костомаров тоже придерживался историко-антропологического направления, но предпочтение отдавал психоментальной области социальной истории. Вместе с тем его труды представляют образец великолепного сочетания художественного и научного описания: «Николай Иванович Костомаров соединял в себе историка, этнографа, источниковеда, археографа, фольклориста; он обладал талантом публициста, поэта, драматурга» [33]. Вся научная деятельность Костомарова была всецело отдана изучению своего народа: «Бедный мужик, земледелец-труженик, как будто не существует для истории; отчего история не говорит нам ничего о его быте, о его духовной жизни, о его чувствованиях, способе проявлений его радостей и печалей? <…> Но с чего начать? Конечно, с изучения своего русского народа» [34]. Следует отметить, что свое научное кредо Костомаров как подлинный ученый реализовал не только теоретически, но и практически [35].

Так же, как и Забелин, Костомаров стремился реконструировать и осмыслить историческое прошлое своего народа через изучение его духовной жизни, быта, нравов, обрядов и песен. В течение всей своей плодотворной научной деятельности историк остался верен как «идее народной жизни», так и выбранной раз и навсегда методологии, не только прекрасно соответствовавшей поставленным задачам, но и которой он великолепно владел.

Объектом костомаровских исследований является духовная жизнь народа, или, что более точно, психоментальность.

Как микроисторик-менталист Костомаров занимался «духовной, нравственной и умственной историей народа» [36], т.е. этнографическими исследованиями, в центре которых находилась ментальность.

В специальной лекции «Об отношении русской истории к географии и этнографии», прочитанной в 1863 г., им отчетливо сформулирован предмет собственных исследований и понимание своей отрасли исторического знания: «Главный предмет этнографии, или науки о народе, не вещи народные, а сам народ, не внешние явления его жизни, а сама жизнь» [37].

Способ познания, который был доминантным в костомаровских исторических реконструкциях, — это комплексный этнографизм [38], представляющий собой синтез следующих методологических приемов.

1. Культурно-бытовой подход.

По глубокому убеждению Костомарова, «царские дворы, правительственные приемы, законодательства, войны, дипломатические отношения не удовлетворяли желания знать прошедшую жизнь», поскольку «кроме политической сферы оставалась еще нетронутой жизнь народных масс с их общественным и домашним бытом, с их привычками, обычаями, понятиями, воспитанием, сочувствиями, пороками и стремлениями» [39]. Причем культурно-бытовой подход Костомаров считал обязательным даже при изучении социополитической сферы: «нам не будет важен никакой закон, никакое учреждение сами по себе, а только приложение их к народному быту» [40]. Огромнейшее значение Костомаров придавал такому культурному феномену как народная поэзия, т.е. песенному фольклору [41], считая, что «без этого изучение истории превратилось бы в изучение кроны дерева, не касаясь ствола и корней» [42].

2. Психоментальный подход.

На вступительной лекции 22 ноября 1859 г. на кафедре Петербургского университета Костомаров так сформулировал цель своего курса: «Мы будем обращать внимание на такие явления, которые откроют нам нравственное бытие народа и его духовную деятельность» [43]. Если воспользоваться современным языком, то суть явлений, которые предлагал изучать историк, сводится к четырем основным стереотипам народного сознания: этическому, эстетическому, аксиологическому и когнитивному.

3. Археографический метод.

Суть метода не только в субъективном концептуальном «прощупывании» архивного материала на предмет его этнографической ценности и в целях возможного его использования для авторской реконструкции исторического прошлого, но и в умении давать объективную источниковедческую оценку и отбирать действительно достойный для публикации материал. Иными словами, работать не только для себя, но и для будущих историков, подготавливая этим почву для возникновения в будущем других исторических интерпретаций, так как «историческая концепция смертна, а исторический источник вечен» [44].

4. Сравнительный этнографический анализ.

Суть такого анализа в сравнении результатов исследования исторической и актуальной этнографии, поскольку ученый пришел к убеждению, что историю нужно изучать не только «по мертвым летописям и запискам», но и в живом народе: «не может быть, что века прошедшей жизни не отпечатались в жизни и воспоминаниях потомков: нужно только приняться поискать — и верно найдется многое, что до сих пор упущено наукою». Костомаров предлагал не ограничиваться источниками старины, а идти вглубь веков и от современности [45].

Ход исследования, которого придерживался Костомаров в своем научном творчестве, включает в себя два последовательных этапа:

1. Первый этап — изучение психоментальности народа, поскольку «жизнь народная заключается в движении его духовно-нравственного бытия: в его понятиях, верованиях, чувствованиях, надеждах, страданиях».

2. Второй этап — реконструкция и концептуальная интерпретация русской истории на базе психоментальной этнографии.

Двухэтапность своих исторических исследований Костомаров наиболее сжато обобщил в следующей формулировке: «Исследование развития народной духовной жизни — вот в чем состоит история народа. Тут основа и объяснение всякого политического события, тут поверка и суд всякого учреждения и закона» [46].

Основные категории теоретико-методологической базы Костомарова:

1. Народ.

В эту категорию Костомаров не включает помещиков и вообще весь нетрудящийся элемент нации [47].

2. Психоментальность.

Это духовные структуры народа как исторической личности, т.е. стереотипы мышления и поведения, эстетические и ценностные ориентации, система мировоззренческих представлений, народный характер и темперамент и т.д.

3. «Внутренняя история».

Это история быта, обычаев, верований, чувствований, представлений, понятий, ценностей, этики и т.д., т.е. социальная микроистория.

4. «Внешняя история».

Это событийная история, включающая в себя политическую историю, историю государства, политическую биографию, т.е. нарративная история.

Концептуальная база научного наследия Костомарова:

1. Концепция России как цивилизации народов, на которой основывается локально-цивилизационный метод реконструкции истории России через изучение всех народов и народностей, входящих в российский суперэтнос. Иными словами, идея российского культурогенеза как суммы взаимовлияющих и согласованных культурогенезов всех входящих в Российскую цивилизацию комплиментарных этносов.

Особое внимание Костомаров обращал на состав русского народа, для чего необходимо, по его мнению, отслеживать историческую этнографию, чтобы понять, как сложился народ и «открыть те элементы, которые его создали». Принципиальную важность изучения всех народностей, входящих в состав России, — что было, кстати, новаторством в то время, — Костомаров подчеркнул и в своих лекциях: «Если мы говорим: история русского народа, то принимаем это слово в собирательном смысле как массу народов, связанных единством одной цивилизации и составляющих политическое тело… В таком духе… я и начал читать свои лекции, обративши внимание на черты местной истории русских земель и княжеств и на отличную жизнь инородцев, вошедших в состав Русской державы» [48].

2. Междисциплинарный подход.

В середине XIX в. этнография еще только оформлялась в самостоятельную научную дисциплину (П.Н. Цертелев, М.А. Максимович, И.И. Срезневский, Н.Н. Миклухо-Маклай, Д.Н. Анучин, И.Е. Забелин, М.М. Ковалевский и др.), а Костомаров уже увидел научную плодотворность в синтезе исторического и этнографического подходов, что и нашло отражение в его двухступенчатом ходе исследования: «История должна идти рука об руку с этнографией. Обе науки должны быть изучаемы вместе и развиваться нераздельно одна от другой. Историк должен быть этнографом уже потому, что он историк, и наоборот — этнограф делается в некотором смысле историком, насколько он этнограф» [49]. В зависимости от цели исследования совершается взаимопереход от одной эпистемы к другой с одновременной сменой методологических приемов и установок — в этом методологическая суть костомаровского междисциплинарного подхода.

3. Концепция русской истории как борьбы двух начал — федеративного, или удельно-вечевого, и единодержавного.

Согласно Костомарову, «южнорусская народность» выработала вечевой строй, а «великорусская» — монархический. Вся история Российской цивилизации осмысляется им через борьбу этих двух начал. Что же касается основной проблемы — народ и государство, — то она решена Костомаровым в чисто этнографическом плане [50].

4. Идея влияния географического фактора на психологию и характер народа.

По мнению Костомарова, «прирожденные признаки» и «этнографические особенности» славянских племен (полян, древлян, дреговичей, радимичей, вятичей и т.д.) во многом обуславливались и усиливались географическими условиями (климат, почва, пространства, дремучие леса, непроходимые болота, широкие степи) [51].

5. Идея русского народа как сложной этносистемы из шести этнических компонент, связанных между собой тремя началами.

В результате своих исследований Костомаров пришел к выводу, что уже к середине XII века некоторые славянские племена исчезли, а сохранившиеся объединились в шесть главных народностей: южнорусскую, северную, великорусскую, белорусскую, псковскую и новгородскую: «все они вместе носили и должны были носить название общей Русской Земли», все они «принадлежат к одному общему составу и сознавали эту связь». В качестве объединяющих начал ученый выделял три: 1) «происхождение, быт и язык»; 2) «единый княжеский род» и 3) «христианская вера и единая церковь» [52].

6. Идея четырехэтапной эволюции мировой историографии:

  а) первый этап — «анекдотический» (до XVIII в. включительно), когда историк «скользил по поверхности прошедшей жизни», а его историописания имели «анекдотический характер изложения»;

  б) второй этап — государственный, когда историки «следили за последовательным развитием и изменением государства»;

  в) третий этап — культурно-бытовой, когда «исторические сочинения стали наполняться описаниями внутреннего быта»;

  г) четвертый этап — психоментальный, когда историки стали уделять основное внимание «деятельной силе души человеческой» [53].

В современной трактовке первые два этапа относятся к двум версиям нарративной истории: жанру политической биографии в анекдотах и политической истории, а два других — к двум версиям социальной микроистории: истории повседневности и истории ментальностей.

Историографический вклад Костомарова в социальную историю:

1. В рамках новой историографической парадигмы предложена собственная версия социальной истории — историческая антропология на базе психоментальной этнографии (т.е. этнографии с акцентом на духовные структуры этноса).

2. В качестве центральной категории исторической антропологии выдвинута психоментальность (этические, эстетические, аксиологические и когнитивные стереотипы).

3. Разработана комплексная историко-антропологическая методология, синтезирующая следующие подходы, отдельное применение которых впоследствии породило целые дисциплины социальной истории:

  а) культурно-бытовой подход — историю повседневности;

  б) психоментальный подход — историю ментальностей;

  в) микросоциальный подход [54] — история малых социальных групп.

4. Выдвинута концепция психоментальной этнографии как социальной микроистории, объясняющей макроисторию.

5. Использован междисциплинарный подход.

 

Н.Я. Данилевский: первый крупный социальный макроисторик

Одним из первых в мировой историографии естественно-натуралистический подход к изучению исторического процесса применил выдающийся русский ученый, основоположник культурно-исторической монадологии Н.Я. Данилевский, который был не только самобытным философом, но и историком, социологом, этнопсихологом, политическим мыслителем и публицистом, автором работ по богословию, экономике, статистике, географии [55]. Отказавшись от линейно-прогрессистской схемы исторического процесса, ученый приходит к мультилинейной схеме асинхронного и локально-циклического культурогенеза [56] и разрабатывает уникальную цивилизационную методологию истории на базе собственной культурологической теории «замкнутых культур» и «локальных цивилизаций» [57].

Эта методология наиболее полно и систематизировано изложена в работе Данилевского «Россия и Европа», в которой впервые предложена не только вышеупомянутая мультилинейная схема исторического процесса [58], но и совершенно новая парадигма макросоциальной истории [59]. Научное новаторство русского мыслителя оказалось настолько велико, что один из современных авторов сравнил предложенную Н.Я. Данилевским новую методологию исторической науки по ее значению с таблицей Менделеева для химии [60], а новосибирский профессор А.П. Дубнов в предисловии к книге О. Шпенглера «Закат Европы» выразил это в таких словах: «Н.Я. Данилевский получил признание через сто с лишним лет и теперь он признанный предшественник Шпенглера, Тойнби и Сорокина, а его вклад в мировую философию истории и культурологию считается неоспоримым» [61].

В современной западной философии, социальной истории и социологии культуры имя Данилевского упоминается первым в ряду не только уже упомянутых О. Шпенглера, А. Тойнби, П.А. Сорокина, но и первым в ряду таких мыслителей, как Ф. Нортроп, В. Шубарт, Д. Белл, А. Гидденс, А. Тоффлер и С. Хантингтон [62]. В западных научных кругах и в самых престижных научных изданиях Данилевский бесспорно считается родоначальником культурно-исторической монадологии [63], а такие оценки, как «многосторонний мыслитель» (Г. Мюллер), «выдающийся первооткрыватель в исследовании проблем социального и культурного развития» (Д. Таден) [64] и т.д. стали общим местом.

В нынешних условиях теория культурно-исторических типов находит среди отечественных историков все большее признание, а его цивилизационный метод все более широкое применение в практических исследованиях, что подтверждается периодически издаваемыми с 1991 г. Институтом всеобщей истории сборников трудов «Цивилизации» (1991, 1993, 1995, 1997) [65].

Теоретико-методологическая база Данилевского в самой сжатой формулировке включает в себя следующие общетеоретические положения, собственно цивилизационный метод и точный понятийный аппарат:

Объект исторического исследования — историческая жизнь человечества в конкретном многообразии локальных культур.

Способ познания — цивилизационный подход (цивилизационный метод исследования исторического процесса).

Суть подхода заключается в следующих установках:

  а) «общечеловеческой цивилизации не существует и не может существовать», как нет и исторически единого человечества, т.е. нет всемирной истории [66];

  б) существуют лишь различные уникальные «культурно-исторические типы, или самобытные цивилизации, расположенные в хронологическом порядке» (т.е. у каждого типа свой хронотоп): 1) египетский; 2) китайский; 3) ассирийско-вавилоно-финикийский, халдейский, или древнесемитический; 4) индийский; 5) иранский; 6) еврейский; 7) греческий; 8) римский; 9) новосемитический, или аравийский; 10) германо-романский, или европейский; 11) славянский [67].

Ход исследования по Данилевскому осуществляется в два этапа:

1. На первом этапе определяется культурно-исторический тип как главная сущность в объекте исследования.

2. На втором этапе определяется степень, или ступень его развития [68].

«Без подобного же различения — степеней развития от типов развития — невозможна и естественная группировка исторических явлений», — считал Данилевский. Что же касается традиционного деления истории на древнюю, среднюю и новую, то оно имеет смысл «только внутри одного и того же типа, или, как говорится, цивилизации», да и то значение его «только подчиненное, главное же должно состоять в отличении культурно-исторических типов» [69].

Законы движения и развития культурно-исторических типов (КИТов):

1. Язык — это основа культурно-исторического типа. По мнению Данилевского, чем богаче язык, тем больше потенций у народа к историческому развитию.

2. Народы, составляющие КИТ, должны быть политически независимы.

3. «Начала цивилизации одного культурно-исторического типа не передаются народам другого типа».

4. КИТ может достичь «полноты, разнообразия и богатства» только тогда, когда его этнографические элементы также разнообразны и составляют либо федерацию, либо политическую систему. Согласно Данилевскому, чем выше этнографическое многообразие, тем более развит КИТ.

5. Период роста КИТа — продолжителен, период цветения — кратковременен, после чего следует истощение жизненных сил КИТа [70].

Поскольку в современной научной литературе понятие «цивилизация» нередко употребляется как синоним понятия «культурно-исторический тип», то применительно к теории Данилевского требуется уточнить, что сам он разделяет эти два понятия, считая цивилизацию вершинной частью в развитии культурно-исторического типа, период его «цветения и плодоношения» [71].

Периодизация локального культурогенеза, по Данилевскому, включает в себя три периода:

1) этнографический период («что, собственно, должно бы соответствовать так называемой древней истории»);

2) политический период («что, собственно, составляет содержание всякой средней истории»);

3) цивилизационный период (что соответствует новой истории) [72].

Относительно последнего периода Данилевский отмечал, что не все народы достигли политической стадии своего развития и уж тем более не все достигли и достигнут цивилизационной стадии.

Что же касается способов воздействия (распространения) одной цивилизации на другую, то, согласно теории Данилевского, их три:

1. «Пересадка цивилизации», т.е. уничтожение других народов как «сорных трав». Такой способ применяется «распространителями единой общечеловеческой цивилизации», например, англичанами, уничтожившими североамериканскую цивилизацию.

2. «Прививка цивилизации», механизм которой аналогичен садоводческой прививке, когда «привитый глазок» («прищепленный черенок») обращает дикое дерево в окультуренное плодовитое дерево. Пример — греческая «Александрия на египетском дереве».

3. «Почвенное удобрение» — это «тот способ, которым Египет и Финикия действовали на Грецию, Греция — на Рим… Рим и Греция — на германо-романскую Европу» [73].

Основные категории теоретико-методологической базы Данилевского.

1. Центральная категория — КИТ, под которым понимается исторически сложившаяся уникальная культурная монада, имеющая абсолютно специфическую для данной группы народов самостоятельную и независимую от других «тенденцию» религиозного, социального, бытового, промышленного, политического, научного, художественного и исторического развития [74].

КИТ имеет два способа существования: 1) как совершенно уединенная цивилизация (Китай, Индия); 2) как преемственная цивилизация («египетский, ассирийско-вавилоно-финикийский, греческий, римский, еврейский и германо-романский, или европейский» КИТы) [75].

2. Естественно-исторические культурные образования, классифицируемые Данилевским соответственно «трем ролям, которые могут выпасть на долю народа»:

  1) «этнографический материал», этносубстрат, или нейтралы;

  2) «отрицательные деятели человечества» (гунны, монголы, турки);

  3) «положительные деятели человечества», самобытные цивилизации [76].

3. Четыре «общие категории» развития или «разрядов культурной деятельности»:

  1) Религиозная деятельность: «отношения человека к Богу».

  2) Культурная деятельность: «отношения человека к внешнему миру» (наука, техника, эстетика, промышленность).

  3) Деятельность политическая: отношения людей внутри КИТа и между КИТами.

  4) Деятельность общественно-экономическая [77].

По степени проявления в этих категориях Данилевский разработал следующую классификацию КИТов:

  1) Первичные, или автохтоны, проявившие себя во всех четырех основах («разрядах»), но в незавершенном виде, такие как Египет, Китай, Вавилон, Индия, Иран.

  2) Одноосновные, проявившие себя в одной сфере человеческой деятельности:

              а) еврейский КИТ — религиозная сфера;

              б) греческий КИТ — культурная деятельность (искусство, наука);

              в) римский КИТ — политическая деятельность.

  3) Двуосновный — европейский КИТ, проявивший себя в политической и культурной деятельности, так как в момент написания книги Европа, по Данилевскому, еще не реализовала себя в экономической сфере деятельности. Это произойдет в XX веке. Более того, активная экоглобализация в наши дни указывает на то, что европейский КИТ еще не достиг в этой области акматической фазы.

  4) Четырехосновный — претендует только славянский КИТ. Еще никому не удавалось проявить себя во всех четырех категориях, но эту роль, по Данилевскому, сможет выполнить славянский КИТ (религиозный; научный, творческий в искусстве, технологический, индустриальный; политический; экономический и общинный) [78].

Если объединить эти идеи Н.Я. Данилевского с аналогичными идеями С.М. Соловьева [79], В.С. Соловьева [80] и Л.П. Карсавина [81], то у славянского КИТа огромная потенциальная возможность стать всечеловеческой (вселенской) цивилизацией.

4. Психосоциальная категория — «психический строй» (психоментальность).

Поскольку КИТ — это форма существования конкретного развитого суперэтноса, т.е. категория высшего порядка, то естественно требуется осветить вопрос, какая этническая структура порождает такую форму бытия суперэтноса. Данилевский выявляет главный структурообразующий элемент суперэтноса как носителя КИТа и вводит категорию более низшего порядка: «психический строй» («склад ума, чувства и воли, которые составляют всю оригинальность племени, налагают на него печать особого типа общечеловеческого развития и дают ему способность к самобытной деятельности» [82], т.е. творческие потенции к образованию КИТа).

Более того, не только отношение к внешней природе (мировоззрение, эпические предания, формы быта и т.д.), но и логическое строение языка, по Данилевскому, является коррелятом психологического строя племени [83].

Даже наука, т.е. сфера, казалось бы, абсолютно нейтральная в этническом отношении, и та, согласно Данилевскому, коррелируется все тем же «психическим строем племени», который «заставляет смотреть каждый народ на подлежащую научным исследованиям действительность с несколько иной точки зрения» [84]. Данилевский выделяет три причины, в силу которых наука «необходимо должна носить на себе печать национальности»: 1) «предпочтение, оказываемое разными народами разным отраслям знания»; 2) «естественная односторонность способностей и мировоззрения, отличающая каждый народ и заставляющая его смотреть на действительность с своей особой точки зрения»; 3) «примесь субъективных индивидуальных способностей к объективной истине» [85]. Размышляя над соотношением народного и общечеловеческого, Данилевский создал модель национальной науки, причем концепция последней оказалась настолько значительной по содержанию, что современные отечественные социоисторики считают его «одним из первых архитекторов российского науковедения» [86].

Концептуальная база цивилизационной теории Данилевского включает в себя следующие основные идеи:

1. Идея единства законов природы и истории [87].

2. Идея культурно-исторической типизации.

3. Идея мультилинейности асинхронного локально-циклического культурогенеза.

4. Идея зависимости культурогенеза от хронотопа и психоментальности этноса.

5. Идея матричного историко-культурного развития вместо линейного прогресса [88].

6. Идея национальной науки.

Историографический вклад Данилевского в социальную историю:

1) Впервые разработан цивилизационный подход к изучению исторического процесса.

2) Впервые выдвинута концепция замкнутых культурно-исторических монад.

3) Научно обоснована новая полицентрическая схема исторического развития [89].

4) Впервые обозначена связь между психоментальностью народа и КИТом.

5) Предложена новая парадигма социальной макроистории — история цивилизаций.

Прежде чем перейти к оценке историографического вклада следующего социального историка, необходимо отметить особо свойственное русской культуре «историческое преемство» [90], которое, в частности, в русской научной среде нашло свое выражение в историко-концептуальной преемственности.

В своей речи по случаю смерти В.О. Ключевского член-корреспондент Российской академии наук И.А. Линниченко 14 мая 1911 г. заявил, что в своих исторических взглядах Ключевский примыкает «более всего к теории Данилевского». В доказательство он сослался на присутствие в «Курсе русской истории» Ключевского таких концептуально общих с теорией Данилевского мест, как «культура-цивилизация — степень выработки того или иного народа»; «непрерывная смена народов на исторической сцене (они писали всеобщую историю)»; «по условиям своего земного бытия человеческая природа как в отдельных лицах, так и в целых народах, раскрывается не вся вдруг целиком, а частично и прерывисто, подчиняясь обстоятельствам места и времени» [91].

Более того, Ключевский является учеником С.М. Соловьева, у которого тоже были общие концепции с Н.Я. Данилевским, что было отмечено выше; и если Данилевский не создал собственной школы, то С.М. Соловьев, В.О. Ключевский и следующий за ними выдающийся историк М.Н. Покровский имели собственные научные школы, в которых не только фактор преемственности, но и фактор концептуального единства сыграли колоссальную роль в становлении отечественной социальной истории.

 

В.О. Ключевский: универсальный социоисторик

Создателем первой истинно научной школы русской историографии был В.О. Ключевский. Такая оценка была дана на заседаниях академических научных обществ, посвященных памяти Василия Осиповича, в статьях «Вестника Европы», «Русской мысли» и в академических изданиях 1911-1913 гг.: Ключевский — «создатель научной истории России» (Кизеветтер), его основное дело — «построение научной истории России» (Любавский), Ключевский открыл «целую эпоху в науке русской истории» (И. Бороздин), он — «гениальный ученый нашего века» (П. Милюков), он «талантлив до гениальности» (М.М. Богословский), «на смену прежней прагматике или сухим формально-правовым построениям теперь появилась история народа, история общества» [92].

Известна и еще более высокая оценка Ключевского, но данная не отечественным, а уже зарубежным научным сообществом: тамошние «ключевскианцы» считают Василия Осиповича «вершиной исторической науки в России» и руководствуются лозунгом «Назад, к Ключевскому!» [93]. Авангардную роль школы Ключевского в мировой историографии подчеркнул профессор Стенфордского университета Т. Эммонс, отметивший не только ряд ее методологических новаций, в частности культурноантропологические, социально-психологические разработки и особенно поразившее его современное понимание «событийного», но и тот факт, что эта русская школа на целое поколение опередила французскую «школу «Анналов» [94].

Теоретико-методологическая база историка в основном изложена в его «Методологии русской истории», в первой лекции основного «Курса русской истории», в дневниках и дневниковых записках, но, помимо этого, имплицитно содержится и в других его сочинениях. Она включает в себя достаточно хорошо разработанный понятийный аппарат, ряд общих теоретических положений, комплекс методологических приемов и установок, схему исторического процесса и вполне определенную систему концепций.

Понятийный аппарат и общие теоретико-методологические установки:

1. Содержание истории как науки — это исторический процесс, т.е. «ход, условия и успехи человеческого общежития или жизнь человечества в ее развитии и результатах» [95]. «Исторический процесс бывает или местный или общий», в соответствии с чем история также подразделяется на общую и местную. Согласно Ключевскому, «местный процесс есть хронологическое изменение известных географических сочетаний общественных элементов» и «напротив, общий процесс есть географическое изменение хронологических сочетаний общественных элементов» [96].

2. Предмет исторического исследования — «совместная жизнь людей» [97], или, в другой формулировке, «происхождение, развитие и свойства людских союзов» [98]. В более дифференцированном виде этот предмет распадается на два:

  а) «выработка человека и человеческого общежития» является предметом «истории культуры» (или цивилизации), т.к. степень этой выработки, достигнутая тем или иным народом есть его культура (или цивилизация);

  б) «природа и действие исторических сил», создающих человеческие общества («свойства тех многообразных нитей, материальных и духовных, помощью которых случайные и разнохарактерные людские единицы с мимолетным существованием складываются в стройные и плотные общества, живущие целые века») являются предметом «исторической социологии» (здесь и далее курсив Ключевского) [99].

Таким образом, разделение исторической науки по предмету породило появление новых исторических дисциплин наряду с традиционными: общей и местной. Естественно возникает вопрос, как они связаны. По этому поводу Ключевский дает обстоятельное разъяснение.

3. Оба предмета присутствуют как в общей, так и в местной истории, но «не находятся в равновесии»: первый доминирует в общей, а второй — в местной истории [100].

Местная история складывается из множества разнородных, асинхронных процессов, основанных на сочетании разнообразных местных элементов и сил, своеобразие которых «вследствие воздействия на них определенных сил в данное время и в данном месте является предметом местной истории. Вместе с тем научное объяснение прошлого каждого народа возможно только с точки зрения современного мышления и культуры, которые являются достоянием истории всего человечества и являются предметом всеобщей истории. Поэтому общая и местная история взаимно дополняют друг друга и немыслимы одна без другой» [101].

4. «Преобладание социологической точки зрения в местной истории».

Изучение одной только местной истории, согласно Ключевскому, недостаточно, поскольку народы человечества, «развертывая свои скрытые силы» и уникальным образом проявляя себя в «необозримой цепи исчезнувших поколений», стремятся «познать самих себя, свои внутренние свойства и силы, чтобы по ним устроить свою земную жизнь» [102]. Пользуясь современным научным языком, суть заявленного Ключевским преимущества социологической точки зрения заключается в преобладании познавательных возможностей ситуации Тарского над познавательными возможностями ситуации Геделя, т.е. когнитивность первой на порядок выше.

5. Характер исторического процесса и его динамика определяются сочетанием внешних и внутренних условий развития конкретной страны, а также качествами ее народа. Чем больше историки изучат таких сочетаний, тем полнее они узнают свойства и действия этих условий и тем ближе они подойдут к выяснению «общих законов строения человеческих обществ», уже не зависящих от местных условий, — а это и есть цель социологического исследования. Таким образом, считает Ключевский, «из науки о том, как строилось человеческое общежитие, может со временем — и это будет торжеством исторической науки — выработаться и общая социологическая часть ее — наука об общих законах строения человеческих обществ, приложимых независимо от преходящих местных условий» [103].

6. Два основных суперфактора исторического процесса, генерирующие всю остальную многофакторную историческую динамику, или «основные силы общежития» [104], — это «человеческий дух» и «внешняя физическая природа». Человеческий дух проявляет себя как «народный темперамент» (духовные особенности, выработанные народом под влиянием окружающей природы), а внешняя природа — это «природа страны», где живет народ и которая влияет на быт и его духовный склад [105], т.е. соответственно человеческий и природно-географический факторы.

Ключевский выделяет еще один суперфактор, но поскольку действие этой «третьей силы» не подвергается научному анализу, то историк исключает ее из своей методологии: «сила третья, которая может быть введена в ход человеческого общежития и также единит людей, есть факт, действовавший и действующий, но этот факт принадлежит к сфере, которая познается уже не умом, — к сфере религиозной, и так как первое условие успешности каждого знания состоит в точном сознании достижимых границ его, то мы и не можем вводить этого третьего факта в свой анализ» [106].

7. Историческая динамика Ключевского оперирует несколькими «формами основных исторических сил», другими словами, включает в себя вполне конкретный и предельно ограниченный комплекс факторов, тоже «основных», но производных от двух вышеуказанных суперфакторов. Проще говоря, последние подразделяются на следующие факторы: человеческая личность, людское общество и природа страны — в «Курсе русской истории» [107], природа страны, физическая природа человека, личность и общество — в «Методологии русской истории». Там же Ключевский определяет важность еще одной «формы человеческого духа» — «исторического преемства» [108].

8. Элементы общежития («либо свойства и потребности нашей природы, физической и духовной, либо стремления и цели, какие рождаются из этих свойств и потребностей при участии внешней природы и других людей, т.е. общества, либо, наконец, отношения, какие возникают между людьми из их целей и стремлений»): «физиологические — пол, возраст, кровное родство, экономические — труд, капитал, кредит, юридические и политические — власть, закон, право, обязанности, духовные — религия, наука, искусство, нравственное чувство» [109].

9. Схема социально-исторического процесса: семья первобытная, в основе которой физиологический элемент (кровное родство), — род из семей одного корня, в основу которого, помимо физиологического элемента, входили религиозные и юридические («почитание родоначальника, авторитет старейшины, общее имущество, круговая самооборона», родовая месть), — племя, в основу которого добавляются духовные элементы (единство языка, общие обычаи и предания), — народ («сознание духовного единства, воспитанное общей жизнью и совокупной деятельностью, общностью исторических судеб и интересов», а также нравственная связь) — государство, в основу которого добавляются политические элементы («единство верховной власти и закона», чувство национального единства в политической форме) [110].

10. Социально-исторический процесс в местном изучении (локальный процесс) дает бесконечное разнообразие союзов, из которых слагается человеческое общество. «Людские союзы», по Ключевскому, делятся на «естественные» и «искусственные». Патриархальная семья, род, триба («союз родов», «колено»), племя — это естественные союзы, основанные на кровнородственных или традиционных связях, а государство и церковь — это искусственные союзы, возникающие в результате сознательной организации людей с целью «поддержания общего блага». Понимая, что эволюция «людских союзов» не терпит скачка, Ключевский отмечал: «племя есть переходное состояние, стоящее между естественными и искусственными союзами» [111]. Причина же бесконечного разнообразия союзов заключается в том, что «составом общества в различных сочетаниях устанавливается неодинаковое отношение между составными элементами, а с изменением взаимного отношения и самые элементы обнаруживают различные свойства и действуют неодинаково» [112].

Методы и приемы исторического исследования.

Под методом Ключевский понимал «совокупность приемов изучения известной отрасли человеческого знания. Приемы эти разнообразятся по характеру задач, какие ставятся изучению той или другой отрасли, а задача всегда определяется предметом изучения» [113]. Поэтому свою «совокупность приемов» он, естественно, назвал «историческим методом», но в зависимости от задач исследования сразу же разделил его на два метода, субъективный и объективный.

I. Субъективный метод.

Если задача исторического исследования фокусируется на проблематике, связанной с «происхождением и постепенным образованием» «современного состояния образованного человечества», то «согласно с этой задачей определяются и приемы исторического изучения; эти приемы суть: подбор явлений, оценка их и связь».

Субъективность этого метода хорошо раскрывается в нижеследующем разъяснении: «полнота исторического изучения неизбежно зависит от широты личного кругозора историка, который, обыкновенно, рассказывает, да и может рассказать, только то, что знает и понимает сам. Таким образом, историческое изучение превращается в историю индивидуальных миросозерцаний, становится чем-то похожим на культурную автобиографию самого историка… такое историческое изучение отправляется не от исторического явления, а от личного кругозора изучающего, т.е. не от изучаемого объекта, а от изучающего субъекта, и, следовательно, исходным пунктом изучения становится точка зрения изучающего. Поэтому такое изучение можно назвать субъективным» [114].

II. Объективный метод.

Вышеописанный субъективный метод непригоден при решении задач более объективного характера, например, «можно поставить задачей исторического изучения самое историческое движение. Что входит в понятие движения? Силы, его производящие, свойства предметов, движимых этими силами, и порядок, или последовательность, самого движения». Причем при таком подходе историк должен помнить, что простое соблюдение хронологии здесь недопустимо, так как «важно не то, что после чего следует» (здесь всегда возможен субъективный произвол в подборке фактов), «а то, что из чего следует» (здесь субъективный произвол историка исключается).

Для такого изучения, которое в противоположность первому, Ключевский называет объективным, «необходимы другие приемы изучения; этих приемов также три: наблюдение явлений, сопоставление явлений и обобщение явлений» [115].

  1. Наблюдение, с помощью которого «познается состав общежития и взаимные отношения составных элементов».

  2. Сравнение, или «сопоставление явлений», — это в современной трактовке компаративный анализ. Цель такого сравнительного изучения — «познание свойств и способов действия элементов общежития в различных его составах и при различном взаимном отношении составных элементов». Сравнение, считает Ключевский, «заменяет историку опыт естествоведа».

  3. Обобщение, с помощью которого «вырабатываются исторические схемы и исторические законы». Согласно Ключевскому, «историческая схема отвечает на вопрос — в каком порядке сменяются явления?» (например, вышеприведенная схема социально-исторического процесса), а «исторический закон есть ответ на вопрос — почему они сменяются в таком порядке?» [116] (например, конкретная смена доминанты в иерархии факторов определяет и конкретный порядок смены периодов русской истории).

Наблюдение, сравнение, обобщение — «эти приемы суть последовательные моменты исторического познания, — ступени, на которые последовательно восходит изучающий историю. Вступление на каждую ступень подготовляется особенной, предварительной работой, правила которой составляют в своей совокупности критику».

  I ступень. Перед тем, как применять метод наблюдения, необходимо извлечь явления из источников: «правила разбора текстов и сопоставления их излагаются в так называемой критике дипломатической или документальной, точнее, в критике источников». Главное здесь — сопоставление источников.

  II ступень. Перед тем, как применять метод сравнения, необходимо проделать предварительную работу: «правила этой подготовительной к сравнению работы излагаются в критике прагматической». Главное здесь — сопоставление явлений.

  III ступень. Перед тем, как применять метод обобщения, также необходима подготовка: «правила этой предварительной работы, подготовляющей обобщение, излагаются в критике, которую мы назовем собственно исторической; часто она называется также критикой высшей». Главное здесь — сопоставление исторических сил [117].

Ключевский отмечал важность субъективного метода в «популярном изучении истории», так как он «делает из истории средство общественного воспитания» и формирования национального самосознания у молодого поколения. Более того, именно «на субъективном методе изучения основывается преподавание истории» и с помощью этого метода пишутся труды по нарративной истории. Значение объективного метода, по мнению Ключевского, заключается в том, что «из изучения природы общежития должна выработаться со временем наука об устройстве общежития, которую можно назвать прикладной историей» [118] или в современной трактовке — социальной, т.е. сугубо научной историей.

III. Метод изучения местной истории.

Используются все те же два вышеописанных метода, но их применение имеет свою специфику.

  1. «Субъективный метод в приложении к местной истории»:

              а) «делает последнюю средством для развития национального сознания и для правильного достижения национальных задач»;

              б) «ценит местную историю по культурной важности совершавшихся в ней процессов, т.е. по их близости к культурным интересам известного времени».

  2. «Объективный метод, прилагаемый к местной истории»:

              а) «теснее связывает ее изучение с изучением истории всеобщей»;

              б) «ценит ее по своеобразности ее процессов, т.е. по новизне для наблюдателя».

Из трех приемов объективного метода господствующее значение в местной истории, по Ключевскому, имеет сравнительный анализ. Что же касается оценки историком значения всей триады, то «отдельные приемы изучения местной истории должны вести к одному конечному результату — к составлению ее общей схемы» [119].

IV. Метод «исторической индукции».

Очень интересный метод в изучении общественных явлений, который Ключевский изначально обнаружил в народной психологии и определил как «народно-психологическое чутье». Основа такой индукции — это, с одной стороны, «выработанный по указаниям окружающей природы образ действий людей в общежитии», а с другой стороны, «внушаемая природой нужда друг в друге» [120], т.е. та инстинктивная солидарность на генетическом уровне, которая упорядочивала и усложняла «людские союзы» от элементарного «естественного союза» (семья) до высокоорганизованного «искусственного союза» (государство), что, собственно, и нашло отражение у Ключевского в его схеме социально-исторического процесса. В наши дни, когда методы коллективной психологии более разработаны, чем в начале XX века, этот метод носит название этнопсихологического.

Концептуальная база:

1. Исторический процесс — это сложный многофакторный феномен, динамика и комбинация факторов которого непрерывно меняются во времени с попеременным доминированием то одного, то другого фактора при иерархической рецессии остальных.

Определив общий характер действия «исторических сил», Ключевский распределяет их по сферам человеческой деятельности: «природа страны направляет хозяйственную жизнь; физическая природа человека завязывает и направляет жизнь частную, домашнюю; личность есть сила творческая в умственной и нравственной жизни, а обществом создается жизнь политическая и социальная». Но при этом Ключевский уточняет, что «участие каждой силы в указанных сферах не исключительное, а только преобладающее», и делает следующий вывод: «господствующий факт, на котором строится общежитие, — это взаимодействие сил». Но поскольку «каждая из этих сил имеет свою природу, свои свойства», а «жизнь человеческая слагается из комбинаций этих свойств, в которых они изменяются и ограничиваются взаимно», то именно такой постоянно меняющийся характер действий «исторических сил» с попеременным доминированием одной из них и «делает возможным самое человеческое общежитие», а изменчивая динамика этих сил и определяет, собственно, исторический процесс [121].

2. Исторические законы — это «законы взаимодействия исторических сил» [122], действующие в рамках основного исторического закона, сформулированного Ключевским как закон достаточного основания. Этот закон различает причинно-следственную связь разных масштабов исторического времени, в силу чего причинно-следственная цепочка более мелкого масштаба может рассматриваться как случайная в звене причинно-следственной связи более крупного исторического масштаба [123].

3. Феномен синергизма — это согласованное и кумулятивное взаимодействие «естественных союзов», консолидированных в единое гражданское общество, и «искусственных союзов» (государства и церкви) вследствие возникновения ценностно-ориентационного единства и на основе «общего интереса». Проще говоря, возникновение прочных прямых и обратных связей между гражданским обществом и государственной властью в целях решения общеполезной задачи. Полярной и негативной противоположностью синергизма является феномен отчуждения власти, когда эти прямые и обратные связи разорваны в результате конфронтации гражданского общества и государства и «благоустройство достигается в государстве ценою страшных жертв». Более того, в отличие от синергического российского государства Ключевский уже в 1868 г. отмечал этот негативный феномен на Западе: «цивилизованные государства… решительно стремятся превратиться в огромные поместья, в которых чиновники и капиталисты с правительствами во главе, опираясь на знание и насилие, живут на счет громадных масс рабочих и плательщиков» [124].

4. Социальная стратификация: горизонтальное деление общества по экономическому основанию (социальные классы) и вертикальное деление по сословно-нравственному, включая промежуточные состояния и различные деклассированные группы [125].

5. Реальной исторической силой в конкретные эпохи является общественное мнение, регулирующее повседневную жизнь общества и базирующееся на идеях нормативного характера, ставших общим достоянием, а в переходные эпохи (в момент исторической бифуркации) — волевая личность, способная реализовать новые идеи на практике. Но в любом случае сфера деятельности личности и идей ограничена, так как исторический процесс имеет объективно-стихийный характер, а личность может лишь в какой-то мере его скорректировать [126].

6. Впервые в русской историографии выдвинуто значение экономического фактора в историческом процессе, что явилось принципиальным расхождением с представителями государственно-правовой школы [127], с одной стороны, и сближением с марксистской социологией, с другой стороны.

Историографический вклад Ключевского в социальную историю:

1. Впервые в изучении исторического процесса применен (наряду с И.Е. Забелиным и Н.И. Костомаровым) антропологический подход:

  а) поскольку народ — высшая форма естественного союза — рассматривался Ключевским как основная движущая сила исторического процесса,

  б) поэтому писалась не история государства, а история народа [128];

  в) поэтому придавалось большое значение тщательному изучению экономического быта и хозяйственного развития народа;

  г) поэтому придавалось большое значение изучению народного духа — его темперамента, особенностей характера, склада мышления, нравственных и этических стереотипов, т.е. его психоментальности [129], хотя Ключевский специально не выделял ее терминологически, а пользовался обычными русскими словами в силу врожденной неприязни к абстрактному теоретизированию;

  д) поэтому и цель «Курса» Ключевского — изложить «в общих очертаниях образ русского народа как исторической личности» [130].

2. Многофакторный («многофактный») подход к изучению истории был применен как основной методологический подход к ее научному исследованию:

  а) смену сочетаний различных факторов и смену их динамики, выявленные Ключевским, можно трактовать как закон «элементной» или факторной комбинаторики;

  б) закон достаточного основания как «смягченная ограниченная причинность» в современной трактовке осмысляется как отрицание жесткой детерминированности причинно-следственной связи, которая в интерпретации Ключевского есть только статистически вероятностная закономерность [131];

  в) в частном применении многофакторного подхода к истории России Ключевский выделил доминирующую роль колонизационного фактора и положил его в основу периодизации русской истории [132];

  г) значение географического фактора в истории народов и профилирующая его роль в истории России [133].

3. Выявлено практическое значение и место локальной истории во всеобщей: сравнительное изучение локальных историй методом факторной комбинаторики помогает вскрыть общие закономерности и в конечном итоге помогает построить социологическую теорию эволюции как человеческих сообществ в частности, так и всего человечества в общем.

4. Ключевский впервые обратил внимание на прямую зависимость вклада конкретного народа в общий мировой процесс и его цивилизационного статуса среди других народов от степени кумуляции суммарного социального действия внутри государства, созданного этим народом, и от степени ценностно-ориентационного единства народа и государства, т.е. от величины внутриэтнической синергии.

 

Л.П. Карсавин: первый макроисторик теоантропологического направления

Как историк Карсавин синтезировал новаторские идеи своих предшественников: социоисториков И.Е. Забелина, Н.И. Костомарова, Н.Я. Данилевского, В.О. Ключевского и философа В.С. Соловьева, и, предварительно подвергнув кардинальному пересмотру всю их концептуальную базу, как философ создал универсальную историко-философскую систему, что явилось неоцененным до сих пор вкладом в мировую историческую и культурную антропологию. Хотя следует все же отметить, что невостребованность научного наследия Карсавина уже начинает беспокоить отечественных социоисториков: «развитие мировой науки за последние полвека, в том числе таких ее новых направлений, как историческая антропология и культурантропология, освоение историками плюридисциплинарных методик, наконец, наш собственный социокультурный опыт резко высвечивают ускользавшее от современников, да и сегодня еще не всегда осмысленное в полной мере эпистемологическое новаторство идей и приемов Карсавина именно как историка культуры по преимуществу» [134].

В современной отечественной историографии стали появляться публикации, в которых в очень осторожной форме высказываются мысли о возможном влиянии идей Карсавина на творчество школы «Анналов»: «Жизнь не сводила основателей «Анналов» и Новой исторической науки с Карсавиным лично, не были они, видимо, знакомы и с творчеством друг друга. Впрочем, трудно утверждать это с полной уверенностью. …И кто знает, может быть, не только стремление к сравнительному исследованию аграрной истории средневековой Европы побудило М. Блока изучить русский язык [135], о чем упоминает Л. Февр в своих записках о нем» [136].

Теоретико-методологическая база Карсавина в целом изложена в таких его трудах, как «Введение в историю» и «Философия истории».

Содержание истории в понимании Карсавина — это «развитие человечества, как всеединого, всепространственного и всевременного субъекта» [137].

Объект исторического познания — «социально-психическое развитие всеединого человечества» [138].

Объясняя сущность объекта исторического исследования, Карсавин пишет: «Историк говорит о настроениях, надеждах, воле, разуме, инстинкте масс и т.д. <…> Сюда же относятся конструируемые… историками системы мировоззрения, системы этических, эстетических норм и т.п. <…> Сюда же относятся и такие исторические явления как система права, государственный, социальный, экономический строй и т.п. Все это должно быть признано социально-психическим. <…> Равным образом к области социально-психического относятся революции и войны, столкновения социальных групп и личностей» [139]. В этом суть эпистемологического новаторства Карсавина как историка культуры [140], предложившего переориентировать исследования с материальной сферы на социопсихоментальную.

Способ исторического познания — фрактальный подход [141], или «исторический метод восхождения к всеединству» «на основе теории всеединства» [142].

Карсавин предложил будущим исследователям не только новую эпистему, но и новую парадигму, оснастив их мощным методом исторического познания [143], согласно которому полнота исследования конкретной «исторической индивидуальности» должна достигаться путем различения всех других разнопорядковых индивидуальностей, затем поочередного изучения специфичности каждой из них и, наконец, постижения степени их актуализации в изучаемом объекте. В результате исследователь получает упорядоченную картину взаимовложенных индивидуальностей, «взаимостановящихся» во всеединстве, когда дедуцирующая сила высших индивидуальностей диктует законы необходимости для низшей индивидуальности, а индуцирующая сила более низших индивидуальностей определяет ее своеволие, точнее, волю к «возрастанию бытия», к наполнению его божественным содержанием, или к «обожению», по-карсавински. Таков великолепный карсавинский синтез Гегеля и Шопенгауэра [144].

Таким образом, фрактальный подход, или «исторический метод», по Карсавину, осуществляется в три этапа:

  1) Первый этап — различение изучаемого объекта в иерархии взаимовложенных сфер исторического бытия («исторических индивидуальностей»).

  2) Второй этап — исследование объемлющей изучаемый объект и объемлемой этим объектом сфер исторического бытия, т.е. более высшей и низшей «исторических индивидуальностей».

  3) Третий этап — постижение степени актуализации этих «индивидуальностей» в изучаемом объекте.

Трехэтапный «исторический метод» Карсавина базируется на методе вживания, который реализуется в двух последних стадиях исследования.

Так как «задача историка заключается в постижении и изображении необходимого процесса развития человечества в его социально-психической деятельности чрез посредство сопереживания» [145], то «понимание и чужого душевного развития, и развития социально-психического возможно лишь путем сопереживания или вживания в них, вчувствования. На этом моменте или на этом основании исторического метода с особенною энергиею настаивает Дильтей, в чем и заключается одна из его главных заслуг перед теорией истории. <…> Сопереживание лежит в основе исторического мышления. Тем более следует остерегаться толковать его, как “перенесение из полноты собственных переживаний” (Дильтей), как конструирование иного душевного процесса по аналогии с моим и только из моего. Подобное толкование позволит сблизить историю с поэзией (и то относительно — в поэтическом творчестве свободы менее, чем мы предполагаем), но не даст возможности серьезно отнестись к выводам истории и обосновать ее, как науку». Нужно «реальное проникновение в иной душевный процесс» [146].

Но трехэтапный фрактальный подход — это всего лишь элементарная методологическая процедура (внутрифрактальная), с завершением которой завершается первая ступень карсавинского «восхождения к всеединству»: «Изучение любой исторической индивидуальности для того, чтобы быть историческим изучением, не должно ограничиваться только ею. Это аксиома исторической методологии. Ни один историк, излагая жизнь какого-либо политического деятеля, не сможет миновать “культурные тенденции” эпохи, ее главные “события”, а ни “культурных тенденций”, ни “событий” не понять вне связи их друг с другом и с превышающим эпоху целым, вне, в конце концов, истории человечества» [147].

Для полноты исторического знания необходимо перейти на следующую ступень (к изучению следующего фрактала всеединства), т.е., сменив масштаб исследования, применить ту же процедуру к высшей индивидуальности теперь уже как к объекту исследования, где она уже не «закон», а, наоборот, сама подвержена более «общим законам» со стороны еще более высшей индивидуальности. Затем совершается переход на следующую ступень, и снова в три этапа повторяется та же самая методологическая процедура. Таков «исторический метод восхождения к всеединству» в изложении Карсавина [148].

Основные категории теоретико-методологической базы Карсавина:

1. Всеединство.

В религиозно-философском смысле «всеединство Абсолюта… означает тождество Творца, Его замысла и тварного мира, который есть лишь “иное” Бога» [149], т.е. Бог, Его замысел и Вселенная едины и даже одно и то же, но все по-разному, поскольку Бог есть абсолютное сущее, в то время как сотворенная Им Вселенная есть абсолютное становящееся, а вот сам акт отчуждения мира от Бога с целью последующего свободного становления до полноты Абсолюта — и есть замысел Творца.

Следует отметить, что вся «Философия истории» есть развернутая экспликация категории «всеединство». Традиционной же формулировки Карсавин и не собирался давать, поскольку справедливо считал, что «после трудов Н.О. Лосского, С.Л. Франка, Б.П. Вышеславцева основные проблемы онтологии и гносеологии всеединства могут считаться выясненными» [150].

2. Индивидуальность.

Согласно Карсавину, «всякая историческая индивидуальность или личность определяется не извне, а изнутри, из нее самой. Всякая личность — всеединство своих моментов, и всеединство конкретное, стяженно обнаруживающееся в каждом своем моменте» [151].

Карсавин показал Всеединство мира как взаимопроникающую иерархию всеединств разнопорядковых индивидуальностей, а их развитие — как иерархию взаимосвязанных «становлений». Проще говоря, Карсавин открыл принцип взаимовложенности сфер исторического бытия. Исходя из, казалось бы, очевидной взаимовложенности «низших и высших индивидуальностей», или «личностей» (конкретный индивидуум, семья, род, сословие, класс, народ, культура, человечество, космос, Бог), Карсавин развернул гармоничную и грандиозную по масштабам картину «становления» мира. Любая отдельно взятая личность в этой иерархии осуществляет себя в актуализации качествований высших личностей и представляет собой как «стяженное всеединство своих моментов», так и «момент высшей всеединой личности». Причем «момент не актуализует себя всецело, он, в качестве стяженного всеединства, не выражает в себе целиком все прочие моменты. Он, не выражая ни одного из них целиком, всех их выражает в различной, определяемой иерархическим положением своей качественности во всеединстве, степени…  стяженное всеединство момента полнее и яснее актуализуется в качестве ближайшего высшего субъекта, чем в качестве дальнейшего» [152]. Это общий механизм «становления» мира, сам же процесс «становления» — это «обожение» каждой «индивидуальности», или «личности», через теофанию [153] до полноты Абсолюта.

3. Человечество.

Человечество — это реальная «симфоническая личность», существующая во всеединстве всех своих «индивидуализаций» в субъектах иерархического порядка: в культурах, народах, классах, группах вплоть до конкретного индивидуума.

4. Развитие.

Развитие — это спонтанное самоизменение субъекта, при котором он «непрерывно становится качественно иным, становится изнутри, из себя самого, а не путем присоединения к нему чего-то извне» [154].

Концептуальная база:

1. Идея «органической, нерасторжимой связи проблем теории истории и философии истории».

Поразительно, что задолго до Геделя и Тарского, была решена труднейшая гносеологическая задача непротиворечивого теоретического описания. Ясный ум Карсавина совершенно не обнаружил никакой проблемы [155], а просто и доходчиво описал, как совместными теоретическими и метатеоретическими процедурами решить одну и ту же эпистемологическую задачу. Проще говоря, суть «проблемы» в том, что теория истории, изучая онтологические и гносеологические основы исторической науки, не может раскрыть смысл конкретного исторического процесса в целом (в логике такой «тупик» называется «ситуацией Геделя»); это можно сделать с помощью метатеории, т.е. философии истории (в логике такая процедура называется «выходом из ситуации Геделя в ситуацию Тарского») [156].

2. Идея «тотальной истории» на базе «культурно-исторического синтеза как единственно научного метода познания исторического развития человечества и человека» [157].

Сам по себе культурно-исторический синтез для Карсавина был «актуализацией» высшего на порядок его же историко-философского синтеза.

Согласно Карсавину, «из единства субъекта развития вытекает и единство его социальной деятельности. Таким образом, различные формы социальной деятельности — экономическая, политическая, философская, религиозная и т.д. — будучи и оставаясь в некотором отношении различными, должны в то же самое время быть одною деятельностью. В каждой форме ее целостно проявляется единый субъект, который не может проявляться частично, т.е. не целостно, именно как единый», поэтому «предметом истории является человечество в его социальном (то есть общественном, политическом, материально- и духовно-культурном) развитии» [158]. В будущем эта идея (histoire totale, histoire globale) станет программой школы «Анналов» первого периода (1929-1956) [159].

3. Идея психоментального подхода в историческом исследовании.

По Карсавину, «история изучает социально-психическое», более того, именно «в сосредоточении на нем дана ей единственная возможность познавать непрерывное развитие человечества» [160]. В этом суть идеи.

4. Концепция истории как богочеловеческого процесса.

Поскольку главная системообразующая категория карсавинского мировоззрения — Бог как абсолютная индивидуальность, то исторический процесс в интерпретации Карсавина — это не только человеческий, но и Божественный процесс, в котором любое сущее не столько «есть», сколько «становится», оказываясь одной из реализаций абсолютного Всеединства. «Становление» сущего в карсавинском понимании — это «возрастание бытия» сущего в полноте отношения его к Абсолюту, т.е. когда оно наполняется Божественным содержанием через теофанию. По отношению к позиции теистов, понимающих исторический процесс как человеческий, а также пантеистов, рассматривающих его как исключительно Божественный, позиция Карсавина есть их синтез: любой субъект исторического развития «получает от Творца полноту Его бытия, Его самого. Именно потому он не только пассивно получает Бога, но и свободно, активно Его приемлет и завоевывает. Бог его делает Собою, а он собою делает Бога. Один и тот же акт является, если рассматривать его со стороны Бога, актом творения Богом мира и человека из ничто, а если рассматривать его со стороны мира и человека — свободным актом приятия ими завоевываемого ими Бога. Лучше всего этот двуединый акт, неотличный, конечно, от совершающих его Бога и космоса (человека), назвать термином теофания» [161].

5. Идея развития.

Помимо критики дильтеевского метода «вживания» в историю и теории ценностей Риккерта, Карсавин в принципе «не приемлет юмовско-кантовское механистическое понимание развития и причинности в истории» и господствующую позитивистскую теорию прогресса [162]. Карсавинская интерпретация изменчивости окружающего мира основывается на концепции развития, под которым понимается самопроизвольное самоизменение всеединого во всеединстве.

6. Концепция индетерминизма.

Карсавинское понимание исторического процесса отрицает причинно-следственную связь: внешняя связь разъединенного на объекты множества заменяется внутренней связью неотделимых друг от друга субъектов во всеедином множестве. Выделение объекта из единого целого, что собой представляет мир, является субъективной ошибкой исследователя, так как этот объект неразрывно вписан в непрерывно меняющуюся целостность мира, более того, и сам представляет собой одну из «копий» этой целостности, в которой имеется как часть уже актуализированного многообразия этой целостности, так и часть, потенциально содержащая это многообразие. Такого рода ошибки — типичное проявление европейского стиля мышления, в противоположность которому карсавинский стиль синтетического мышления воспринимает мир не как кучу сталкивающихся друг с другом объектов, а как грандиозную симфонию развивающихся рядом друг с другом и становящихся друг в друге субъектов. Поэтому детерминизированную («причинную») европейскую историографию он вообще не признает за науку: «Причинное объяснение в истории невозможно, и, если оно является необходимым условием научности, если история к нему стремится, она не наука». Метатеория Карсавина, объясняя взаимосвязанный и всеединый исторический процесс непрерывной и возрастающей теофанией, не нуждается в гипотезе причинно-следственной связи. Поскольку «для установления причинной связи прерывность является условием необходимым», то интерпретация истории как непрерывного процесса попросту «аннигилирует» само понятие «причинность». Вот почему в метаязыке Карсавина отсутствует эта категория, хотя следует отметить, что в беседе с «матерыми детерминистами» он «во избежание излишнего многословия» нередко переходил на их привычный язык и пользовался термином «причина» [163].

7. Концепция фрактального мироустройства.

Карсавин открыл фрактальную структуру пространственно-временного единства и, как следствие, фрактальную онтологию низших и высших «личностей» как «индивидуализаций» Абсолюта. Это — эпохальное открытие, но он пользуется им как чем-то само собой разумеющимся, причем не вскользь, а так, что все его работы по изложению своей религиозно-философской системы являются по сути дела развернутой экспликацией всевременного и всепространственного принципа фрактальности мира как всеобъемлющего Всеединства взаимовложенных всеединств. Именно этот принцип лежит в основе самой известной рабочей формулы Карсавина: всеединство моментов низшей индивидуальности есть всего лишь момент высшей (последняя же как всеединство своих моментов является вновь лишь моментом еще более высшей и т.д., как в известной детской песенке «у попа была собака»).

На основе этой концепции Карсавин предложил универсальную модель иерархично устроенного мира, началом и концом которого является Бог, а всеобщим принципом, реализующим и гармонизирующим все многообразие мира, является принцип всеединства.

8. Идея разной скорости развития «исторических индивидуальностей».

Карсавин открыл принцип абсолютной и относительной темпоральности, проще говоря, принцип растяжения и стяжения времени, согласно которому скорость протекания процессов во вложенной сфере больше, чем скорость их протекания в объемлющей ее сфере; или, в терминологии Карсавина, эмпирическое развитие низшей индивидуальности как смена «моментов-качествований» во всей их совокупности есть всего лишь момент всеединой высшей индивидуальности. Темпоральность процессов в конкретной сфере исторического бытия напрямую связана с частотой смены «моментов-качествований» индивидуальности, «становящейся» в этой сфере, и поэтому темпоральность смены «моментов-качествований» индивидуальности растет от высшей к низшей. Иными словами, миг развития высшей индивидуальности тождествен целой эпохе низшей [164]. Это относительная темпоральность. В то же время все процессы всевозможных «становлений» разнотемпоральных индивидуальностей во всей своей совокупности есть всего лишь один единовременный акт Божественного творения. Это абсолютная темпоральность.

Эта концепция «снимает» все методологические проблемы исторического времени, к разрешению которых в настоящее время историки и философы истории только приближаются. Судя по книге «История и время» Савельевой И.М. и Полетаева А.В., все их усилия свелись к созданию «двух образов времени» — «Время-1» («статическое, дискретное, гомогенное, каузально-нейтральное») и «Время-2» («динамическое, континуальное, гетерогенное и каузально-эффективное») [165]. Нетрудно видеть, что первый «образ» соответствует карсавинской абсолютной темпоральности, а второй — относительной. Но соответствие это не того рода, в котором копия соответствует оригиналу, а того, в котором тень дерева соответствует реальному дереву. Объясняется это все тем же европейским стереотипом мышления, грубо разделяющего единое, но разнотемпоральное историческое время на два «альтернативных» времени [166], «Время-1» и «Время-2», в то время как карсавинский стиль мышления мыслит историческое время как многотемпоральную симфонию единого времени.

9. Идея четырех стадий в развитии «исторических индивидуальностей» [167].

  I стадия — «потенциальное всеединство» и «переход от небытия к бытию»;

  II стадия — «первично-дифференцированное единство»;

  III стадия — «органическое единство»;

  IV стадия — вырождение и разрушение через дезинтеграцию [168].

10. Идея потенциального преимущества православия как смыслообразующего основания истории.

Вся история, по Карсавину, религиозна. Культура также рассматривается с религиозной точки зрения: «культура полнее всего понимается в религиозном ее качествовании, ибо в нем она полнее всего актуализируется» [169]. Полнота теофании в той или иной религиозной культуре определяет ее потенциальную возможность стать вселенской. С этой точки зрения карсавинский анализ религиозных конфессий обнаружил конкретно-национальную или обезличивающую интернациональную ограниченность почти всех религий, кроме православия. Большие перспективы на вселенскость имеет русская православная церковь, которая является наиболее полным и совершенным выражением Всеединой Церкви, так как сохраняет всяческое национальное в соборном. Поэтому рост церковности в ней способен быть многосторонним и включать в себя все абсолютно-ценное и церковное, выраженное другими культурами: «возможное дальнейшее развитие представляется… как совершенное развитие православия в становлении им своего многообразия, в воссоединении с ним других, утрачивающих этим свою ограниченность церквей и в развитии до христиански-церковного бытия всего нехристианского космоса» [170].

В своей работе «Философия истории» Карсавин с достаточным обоснованием утверждает, что «история должна быть религиозною. Но необходимо пойти далее: история должна быть православною» [171]. Т.е. не абстрактно-религиозной, а конкретно-православной.

Вклад Карсавина в социальную историю:

1. Карсавин — основоположник совершенно нового направления в социальной макроистории, теоантропологического направления.

2. Как историк культуры Карсавин задал новую эпистему, предложив переориентировать исследования с материальной сферы на социопсихоментальную.

3. Именно Карсавиным впервые в мировой историографии утверждена новая наиболее универсальная парадигма социальной истории.

  а) Во-первых, Карсавин задал парадигму «тотальной истории»: не только предложив, но и реализовав впервые «идею «всеобщей», «единой» («тотальной», согласно сегодняшней терминологии) истории» [172], которая впоследствии, как уже отмечалось выше, стала программной установкой «анналистов»;

  б) Во-вторых, он наряду с Забелиным, Костомаровым и Ключевским задал историко-антропологическую парадигму: «Концепция истории и подхода к ее изучению, выдвинутая Карсавиным, антропологична, в том смысле, какой вкладывает в это понятие современная историография. Он был одним из тех, кто осознал насущные потребности науки и принял “вызов” времени. <…> Карсавин один из российских предшественников того …направления, которое сегодня называют “исторической антропологией”, а в последние годы все чаще — “культурной историей”» [173]. В рамках этой парадигмы в будущем за рубежом стала развиваться история ментальностей.

В частности, следует отметить, что Карсавин уже своими «Основами средневековой религиозности в XII-XIII вв. преимущественно в Италии» (1915 г.) предвосхитил возникновение такого феномена в европейской историографии как «новая историческая наука» («новая социальная история»), которая, как известно, стала складываться лишь к середине XX века: «это исследование с полным правом можно было бы назвать манифестом новой исторической науки в российской историографии» [174].

4. По степени своей универсальности историко-философская система Карсавина на сегодняшний день является венцом модерна и представляет собой неприступную вершину для постмодернистов, точнее, являет собой тот параметр порядка, который систематизирует мировоззренческий хаос переходного постмодернистского состояния на качественно новом уровне.

 

Б.Ф. Поршнев: первый макроисторик палеоантропологического направления

Поршнев как ученый-мыслитель мировоззренчески представляет собой резкий контраст с Карсавиным, в отличие от которого его позиция сугубо материалистична. Более того, можно афористически подчеркнуть, что материализм для Поршнева является категорическим императивом. Однако следует сразу же отметить, что теория антропогенеза Поршнева ни в коем случае не противоречит универсальной историко-философской системе Карсавина, ибо последняя полностью включает в себя все материалистические построения Поршнева, так же, как любая метатеория включает в себя теорию. К этому следует добавить, что поршневскую теорию начала человеческой истории и в частности теорию возникновения речи можно считать мощным научным наступлением на кантианские и неокантианские концепции «априорных форм» чувственного созерцания и недоступности природы вещей человеческому познанию. Если вспомнить Канта, то, согласно ему, без предварительного исследования форм познания и границ наших познавательных способностей невозможно логично формализовать человеческие знания, т.е. непротиворечиво построить какую-либо теорию, например, Поршнева, или метатеорию, например, Карсавина. Следуя мудрому совету почтенного философа, Поршнев и поставил себе задачу исследовать феномен человеческого мышления и доказал, что мышление является следствием человеческой речи. Это было началом вторжения естествознания в область, табуированную агностиками, утверждающими невозможность научного познания социальных явлений. Дальнейшее наступление естествознания в область социальной психологии научно прояснило мифоподобные построения психоанализа. Методологические разработки Поршнева — яркий пример эффективности методологии истмата, если его «оплодотворить» полидисциплинарным подходом.

Объектом исследования в незаконченной трилогии Поршнева «Критика человеческой истории» является антропогенез.

Методология исследования.

1. Материалистический подход.

После тщательного анализа всех материалистических концепций о происхождении человека и религиозной критики этих материалистических представлений Поршнев создал свою концепцию антропогенеза, являющуюся единственной и самодостаточной с материалистической точки зрения альтернативой современным религиозным представлениям о возникновении и развитии человечества. Теория антропогенеза Поршнева сугубо материалистична и не нуждается в концепции Бога.

2. Целостный подход к историческому процессу.

Несмотря на сложность и кажущуюся дискретность истории, фиксируемую различными периодизациями, несмотря на то, что она «существует лишь как ткань множества параллельных и пересекающихся, обособленных и сплетенных нитей — как история стран и народов», тем не менее, «все это целое движется в общем потоке времени по некоему общему вектору и с общим прогрессирующим ускорением» [175]. Поэтому для Поршнева историком является «только тот, кто, хотя бы и рассматривая в данный момент под исследовательской лупой частицу истории, всегда мыслит обо всем этом процессе» [176].

3. Принцип тотального естественнонаучного подхода, или принцип Павлова.

По словам Поршнева, перед этим «великим философским принципом» капитулировали бы известные дуалисты Декарт и Кант. Впервые этот принцип был сформулирован великим русским ученым, физиологом, создателем материалистического учения о высшей нервной деятельности, Нобелевским лауреатом (1904 г.) и создателем методологии физиологических исследований И.П. Павловым, утверждавшим «абсолютные, непререкаемые права естественнонаучной мысли всюду и до тех пор, где и покуда она может проявлять свою мощь» [177]. Этот принцип требует от ученого, во-первых, полидисциплинарного подхода, который просто необходим при любом исследовании, не исключая и социоисторического, а во-вторых, высокой методологической культуры самого исследователя, чтобы этот полидисциплинарный подход с точки зрения современного состояния науки был достаточно и в полной мере укомплектован. Руководствуясь этим принципом, Поршнев разработал оригинальную теорию антропогенеза, изложенную в посмертно опубликованной монографии «О начале человеческой истории»: «эта книга и представляет собой смотр наличных и намечающихся мощностей естественнонаучного продвижения в тайну человеческого начала» [178]. Любой социоисторик, традиционно пользующийся специально-исторической методологией, должен предельно ясно для себя усвоить этот принцип, преобразуя его на первых порах (до методологического совершеннолетия) хотя бы в девиз: «никаких лимитов для естественных наук!».

4. Полидисциплинарный подход.

Чтобы вскрыть глубокие эволюционные слои в психике, мышлении и языке современного человека, Поршнев, согласно принципу Павлова, просто обязан был применить полидисциплинарный подход. Используя методы, фактологию и достижения современной науки в области археологии, антропологии, лингвистики, зоологии, нейрофизиологии, социологии, культурологии, социальной психологии, экономики и других конкретных научных дисциплин, Поршнев разработал комплексный подход к изучению человека в социоисторическом процессе. Так как «ни один зоолог не занялся всерьез экологией четвертичных предков людей… ни один психолог или нейрофизиолог не занялся со своей стороны филогенетическим аспектом своей науки… ни один квалифицированный социолог или философ не написал о биологической предыстории людей чего-либо, что не было бы индуцировано, в конечном счете, теми же палеоархеологами и палеоантропологами», то «получается замкнутый круг» [179]. Кто-то должен его прорвать. Это сделал Поршнев, что делает честь отечественной научной мысли.

Полидисциплинарный подход к началу человеческой истории впервые в мировой историографии «зажег лампочку Ильича» в тысячелетнем мраке древней истории, из потемок которого лишь археологи вытаскивали на свет Божий косточки «их» и «наших» предков. Многого не успел Поршнев, этот неистощимый «вулкан идей». Наследие его уникально и плодотворно. Как ученый, обладающий универсальным мышлением, Поршнев был убежден, что, вооружившись целостным и полидисциплинарным подходами, историк, переосмыслив по-новому историю человечества, может создать подлинную синтетическую антропологию: «частные дисциплины при отставании общей схемы подобны разбежавшимся колесикам механизма, по инерции катящимся кто куда. Пришло время заново смонтировать их, в перспективе — синтезировать комплексную науку о человеке, о людях» [180].

5. Принцип историзма в диалектико-материалистическом понимании.

Историзм в понимании Поршнева — это не просто метод исследования предметов, явлений, процессов природы и общества, когда изучаемый объект рассматривается в процессе его закономерного развития, возникновения и изменения во времени, во взаимной связи с окружающей средой и с другими объектами, но и метод неуклонного противопоставления друг другу разных моментов и уровней исторического движения, когда необходимо «не только констатировать отличие по существу», но при этом и «утверждать, что это отличие всегда тяготеет к такому отличию, которое называется противоположностью» [181]. Таким образом понятый и примененный к началу человеческой истории «историзм приводит к тезису: на заре истории человек по своим психическим характеристикам был не только не сходен с современным человеком, но и представлял его противоположность» [182].

6. Метод контраста.

Вышеописанное понимание Поршневым принципа историзма открывает новые возможности реконструкции далекого прошлого по принципу глубокой противоположности настоящему: «Если история есть развитие, если развитие есть превращение противоположностей, то из животного возникло нечто противоположное тому, что развилось в ходе истории. Речь идет о том, чтобы реконструировать начало истории методом контраста с современностью и ее тенденциями» [183].

В основе метода лежит идея двойной инверсии: «выворачивание вывернутого». Исходя из того, что «социальное нельзя свести к биологическому» и в то же время «социальное не из чего вывести, как из биологического», Поршнев предлагает решение этой антиномии: «Оно основано на идее инверсии. Последняя кратко может быть выражена так: некое качество (А/В) преобразуется в ходе развития в свою противоположность (В/А), — здесь все не ново, но все ново. Однако надлежит представить себе не одну, а две инверсии, следующие одна за другой. Из них более поздняя та, о которой только что шла речь: последовательный историзм ведет к выводу, что в начале истории все в человеческой натуре было наоборот, чем сейчас (если отвлечься от того, что и сейчас мы влачим немало наследства древности): ход истории представлял собой перевертывание исходного состояния. А этому последнему предшествовала и к нему привела другая инверсия: “перевертывание” животной натуры в такую, с какой люди начали историю» [184].

Основные понятия.

1. Некрофагия.

Это понятие связано с фундаментальной в теории Поршнева идеей о том, что главным адаптационным к биосфере фактором в жизнедеятельности палеоантропов как промежуточного звена между обезьяной и человеком было трупоядение: «троглодитиды включились в биосферу не как конкуренты убийц, а лишь как конкуренты зверей, птиц и насекомых, поедавших “падаль”, и даже поначалу как потребители кое-чего остававшегося от них». Троглодитиды стали специалистами по раскалыванию, разбиванию и расчленению костяков и других органических останков животных: «это была чисто биологическая адаптация к принципиально новому образу питания — некрофагии» [185]. Что же касается охоты, которая традиционно приписывается палеоантропам, то это, согласно Поршневу, обыкновенный миф, так как физиология троглодитид не была приспособлена к такому «трудовому занятию».

2. Адельфофагия.

Этот термин так же, как и предыдущий, является фундаментальным и связан с идеей Поршнева, что человеческая история началась с адельфофагии, т.е. с «умерщвления и поедания части представителей своего собственного вида» [186], проще говоря, с людоедства. Согласно Поршневу, не труд и не естественный отбор создал человека, а смертельный страх перед «ближним своим» — адельфофагом.

3. Психика.

Под этим термином Поршнев понимает «гигантское промежуточное пространство между условнорефлекторной деятельностью на уровне первой сигнальной системы и научно-логическим мышлением человека», иными словами, «сфера, лежащая ниже логической», охватывающая «в основном явления эмоциональные и волевые» [187].

4. «Мы» и «они».

Это категории социальной психологии, обозначающие универсальную психологическую форму самосознания через самоидентификацию изнутри («мы») как принадлежность к конкретной общности и через самоидентификацию снаружи («мы» — это не «они») как обособление от «них» в качестве «мы» [188].

5. Дипластия.

Это — «наидревнейшее и элементарнейшее явление сознания, отличающее человека от животного», «самая первоначальная операция мышления или, даже можно сказать, предмышления», когда пара противоположных, к примеру, понятий абсолютно не дифференцирована, т.е. понятия могут одновременно быть и различаемы, и неразличаемы. Поршнев эксплицирует дипластию максимально широко: «элементы, объединяемые дипластией, могут как находиться в тех или иных объективных отношениях, так и не иметь никакой объективной связи между собой, т.е. составлять абсурд — специфическую возможность только человеческого ума» [189].

6. Интердикция.

В отличие от обычного определения («запрет») этот термин эксплицируется Поршневым как трехступенчатый ряд взаимозапретов: интердикция I — это «генерализованный тормоз, т.е. некий единственный сигнал, тормозящий у другой особи… любое иное поведение, кроме имитации этого сигнала»; интердикция II — это сигнал, тормозящий интердикцию I, провоцируя противоположную деятельность; интердикция III — это сигнал, тормозящий интердикцию II и побуждающий к новой деятельности, иной, чем та, которая запрещена и та, которая разрешена. Проще говоря, смысл всех этих метаморфоз укладывается в трехступенчатую систему: «нельзя» — «можно» — «должно». Применительно к началу человеческой истории все эти три метаморфозы «запрета» Поршнев располагает филогенетически в соответствие со своей концепцией дивергенции неоантропов и палеоантропов, в которой первоначальная интердикция I «есть высший предел нервных взаимодействий между особями еще в мире палеоантропов», интердикция II («интердикция интердикции») как «самооборона» есть «характерное нервное взаимодействие… между Homo sapiens и Troglodytes», а интердикция III («интердикция интердикции интердикции») есть социальные взаимоотношения «между особями и группами Homo sapiens» [190].

7. Суггестия.

Это одна из основных категорий социальной психологии, содержание которой тождественно содержанию понятия «интердикция III», т.е. она означает внушение, навязывание неких действий в бодрствующем состоянии с помощью «словесного заражения». Согласно Поршневу, возможно «навязывать многообразные и в пределе даже любые действия». Внушение максимально в обстановке безоговорочного доверия (абсолютное «мы») [191]. Именно тогда, когда авторитет внушающего чрезвычайно высок, а внушаемые им сведения не противоречат убеждениям слушателя, эффект суггестии максимален.

8. Контрсуггестия.

В действительности внушение как «явление принудительной силы слова» всегда наталкивается на сопротивление, на «отрицательную индукцию, контрсуггестию, обычно ищущую опору в словах третьих лиц» и протекающую по следующей схеме: «суггестия есть речь минус контрсуггестия». Последняя, как уже выше отмечалось, находится «в обратной зависимости от степени авторитета лица, являющегося источником суггестии» [192].

Введение вышеописанных категорий позволяет Поршневу обобщить второсигнальное взаимодействие людей, которое «складывается из двух главных уровней — инфлюативного и информативного, причем первый в свою очередь делится на первичную фазу — интердиктивную и вторичную — суггестивную», при этом «последнюю фазу можно познавать главным образом посредством изучения контрсуггестии» [193].

9. Контрконтрсуггестия.

За всю свою историю человечество накопило множество средств борьбы с контрсуггестией. Всю их совокупность Поршнев объединяет под термином «контрконтрсуггестия», которая включает в себя три группы таких средств: 1) «физическое насилие, сбивающее эту психологическую броню, которой защищает себя индивид»; 2) «вера в земные и неземные авторитеты»; 3) «принуждение послушаться посредством неопровержимых фактов и логичных доказательств». Причем последнее, т.е. убеждение, как считает Поршнев, «является единственным вполне неодолимым средством контрконтрсуггестии» [194].

Концептуальная база.

1. Концепция социальной истории как синтеза истории и социологии.

Поршнев категорически отказывался «провести какую-либо демаркационную линию между историком и истматчиком-социологом в том смысле, что последний разрабатывает, исследует социологические законы, а историк — нет». Более того, усматривая функцию исторической науки в открытии законов социогенеза, Поршнев расценивал любое историческое исследование на базе полидисциплинарного подхода как конкретный эксперимент в целях создания общесоциологических теорий и устанавливал между социологами и историками такое же соотношение, какое существует между физиками-теоретиками и физиками-экспериментаторами [195]. В этой концепции отчетливо просматриваются идеи Ключевского о взаимосвязи исторического и социологического исследований и роли последнего в установлении «общих законов строения человеческих обществ». Преемственность налицо, хотя, следует отметить, в условиях монополии истмата «немодно» и не престижно было пользоваться наследием «буржуазных историков».

2. Концепция ускорения исторического времени.

Любые периодизации, как заметил Поршнев, независимо от критерия и принципа их составления, обладают одним и тем свойством: на стреле времени они становятся все более и более короткими [196]. После более обстоятельного изучения этого явления ученый пришел к выводу, что «вся человеческая история, рассматриваемая с точки зрения темпа, развивалась по экспоненциальной кривой, отвечающей геометрической прогрессии» [197].

Количество новаций, приходящихся на единицу исторического времени, является, по Поршневу, характеристикой его темпа: «уплотнение времени новшествами (кумулятивными и необратимыми)», «его все большая наполненность новациями» и есть, собственно, «его убыстрение», т.е. «ускорение мирового времени». В силу экспоненциального роста темпоральности исторического процесса Поршнев считает возможным начинать социальную историю с нуля: «хотя в третичном и четвертичном геологических периодах развитие биосферы достигает максимальной ускоренности, мы все же можем человеческую социальную историю начинать как бы с нуля: ускорение продолжается, но оно возможно лишь благодаря тому, что в мире появляется эта новая, более высокая форма движения материи, при которой прежняя форма, биологические трансформации, уже может быть приравнена неподвижности» [198].

3. Концепция исторического прогресса как роста производительности труда.

Согласно Поршневу, показателем «абсолютного прогресса» является нарастание производительности человеческого труда. Однако «каждая последующая общественно-экономическая формация характеризуется более высокой производительностью труда сравнительно с предыдущей» [199].

4. Концепция ускоряющегося исторического прогресса.

Эта идея является синтезом двух предыдущих: «человеческая история представляет собой прогрессивно ускоряющийся процесс и вне этого понята быть не может» [200].

5. Концепция начала человеческой истории.

Эта концепция непосредственно связана с идеей исторического процесса как целого, ибо «всякое мышление об истории как целом требует понятия единого начала истории», поскольку «единый процесс мыслим только с помощью единого начала этого процесса» [201]. Начало истории методологически Поршнев подразделяет на «внешнее» («начало чего-то нового по сравнению с предшествующим уровнем развития природы») и «внутреннее» («начало чего-то, что само будет изменяться, само будет историей»).

«Внешнее начало» напрямую связано с вопросом: что конкретно из биологической человеческой истории исчезло в социальной человеческой истории? Ответ Поршнев нашел у величайшего русского ученого К.А. Тимирязева: поскольку процесс морфогенеза у Homo sapiens прекратился, то на пороге социальной истории «отключается» действие внутривидовой борьбы за существование и вся разумная деятельность человека превращается в одну борьбу — с борьбой за существование. Но прекращение действия какого-то биологического фактора недостаточно для появления небиологического антропогенеза: социальная история может начаться только с возникновения фактора социальности, атрибутикой которой, или в терминологии Поршнева, differentia specifica, являются «труд, общественная жизнь, разум (абстрактно-понятийное мышление), членораздельная речь». А «внутренним началом» истории Поршнев считает «момент, с которого человеческая история стала двигаться быстрее истории окружающей природной среды, как и быстрее телесных изменений в самих людях», т.е. начало ускорения социальной истории [202].

Чтобы осмыслить возникновение differentia specifica, Поршнев очистил эпистемное поле, имеющее отношение к началу человеческой истории, от всех второстепенных вопросов и сосредоточился на двух: 1) почему «люди — единственный вид, внутри которого систематически практикуется взаимное умерщвление» и 2) «почему люди — единственный вид, способный к абсурду, а логика и синтаксис — его “дезабсурдизация”». Объяснение этих двух неясных моментов в человеческой истории привели Поршнева к ряду идей, на базе которых и возникла его оригинальная теория антропогенеза: 1) идея некрофагии; 2) идея адельфогагии; 3) идея промежуточного звена «в филогении между обезьяной и человеком» — палеоантропов (семейство троглодитид, т.е. прямоходящих, но не обладающих членораздельной речью); 4) идея «дивергенции двух видов — палеоантропов и неоантропов»; 4) идея интердикции, дипластии, суггестии и контрсуггестии [203]. Полидисциплинарный подход, великолепно использованный Поршневым, объединил все эти идеи в единую концепцию начала человеческой социальной истории, обладающей, кстати, уникальной по своим масштабам интерпретационной мощью.

6. Концепция паразитаризма как фактора торможения социогенеза.

Речь идет о том, что паразитаризм (способ существования одного человека за счет труда другого человека) является причиной отставания одних народов от других. С самого своего зарождения паразитаризм «проэксплуатировал» три формации, причем в погоне за социальным комфортом и экономическими прибылями он попеременно «менял лошадь» (способ производства), «выжав» из нее все возможное и загнанную оставлял, лихо перескакивая из седла в седло, все ускоряя и ускоряя гонку. Этногенез, втянутый непосредственно в эту гонку, оказывается на «“переднем крае” экономического движения человеческого общества», но вопрос, который сразу же задает социоисторик, заключается в следующем: как вообще такой паразитаризм «может существовать, как он не пожирает себя едва родившись, как не взрывает сразу общество, основывающее на этом вулкане свое бытие?». Поршнев отвечает: «Социально-экономические системы, наблюдаемые нами на “переднем крае” человечества, существуют и развиваются лишь благодаря всасыванию дополнительных богатств и плодов труда из всего остального мира и некоторой амортизации таким способом внутреннего антагонизма. Этот всемирный процесс перекачки в эпохи рабства, феодализма и капитализма лишь иногда (при первой и третьей) выступал в виде прямого обескровливания метрополиями и империями окрестных “варваров” или далеких “туземцев” в колониях. Чаще и глубже — перекачка через многие промежуточные народы и страны как через каскад ступеней, вверху которого высокоразвитые, но и высокоантагонистичные общества переднего края. Ниже — разные менее развитые, отсталые, смешанные структуры. А глубоко внизу, хотя бы и взаимосвязанные с внешним миром, в том числе с соседями, самыми скудными сделками, но вычерпанные до бесконечности и бесчисленные в своем множестве народности пяти континентов, почти неведомое подножие, выделяющее капельки росы или меда, чтобы великие цивилизации удерживались. Насос, который непрерывно перекачивает результаты труда со всей планеты вверх по шлюзам, — это различия в уровне производительности труда и в средствах экономических сношений» [204]. Таков исчерпывающий ответ на вопрос, почему различные народы отстают друг от друга в развитии и что является причиной их отставания.

7. Схема формирования общих понятий.

От наидревнейших и элементарных явлений сознания, отличающих человека от животных, до образования общих понятий существуют еще, согласно Поршневу, две умственные процедуры, одновременно и противоположные, и дополняющие друг друга. Поэтому схема образования общего понятия состоит из четырех ступеней: дипластия — сериация (образование серий одинаковых предметов) — классификация («деление на “то” и “не то”, на “да” и “нет”») — логическое мышление с помощью понятий [205].

8. Монистическая концепция человеческой психики на базе принципа речевой детерминированности.

В результате полидисциплинарного исследования начала человеческой истории Поршнев пришел к фундаментальному для своей теории антропогенеза выводу, что речь — это «центральное звено психики человека». Вопреки бытовавшим в его время научным представлениям Поршнев считал, что «мышление — плод речи», а не наоборот. Более того, «все высшие психические функции человека не гетерогенны, но гомогенны: они все — ветви и плоды одного дерева, ствол и корень которого — речь. Только это представление и открывает перспективу для развития монистической теории человеческой психики» [206].

Вклад Поршнева в социальную историю.

На сегодняшний день поршневская теория антропогенеза, реконструирующая начало человеческой истории, является самой объясняющей, причем не только в границах сугубо локального участка истории, т.е. его начала, но и в границах всего пассеистского периода эволюции человека, а также объясняющей актуальную историю и прогнозирующей при экстраполяции в будущее ближайший ее футурологический горизонт. Теория Поршнева полностью удовлетворяет критерию научности Покровского, о чем будет речь в следующей главе.

1. Поршнев — основоположник совершенно уникального в отечественной и мировой науке палеоантропологического направления в социальной истории.

2. Разработана оригинальная версия глобальной социоистории на основе целостной общетеоретической концепции антропо- и социогенеза.

3. Предложена дивергентная модель начала социальной истории.

4. На практике продемонстрирована познавательная мощь комплексного полидисциплинарного подхода, эффективность которого окончательно доказала, что излишняя специализация парализует, а ультраспециализация убивает.

5. Предложена палеопсихологически ориентированная эпистема в социоисторической антропологии.

6. Создана достаточно аргументированная монистическая теория человеческой психики на базе лингводетерминизма.

 

Л.Н. Гумилев: первый макроисторик геоантропологического направления

Создатель уникальной теории этногенеза Гумилев сам лично не считает, что его этнология относится к социальной истории, которая, по его мнению, есть «история социальных форм». Этим он резко подчеркивает естественнонаучный подход к объекту своего исследования. Но социальная история трактуется им традиционно по истмату и, более того, по предмету, которым, согласно им обоим, является «прогрессивное развитие производительных сил и производственных отношений». При этом Гумилев отмечает, во-первых, что «социальная и этническая история не подменяют друг друга, а дополняют наше представление о процессах, проходящих на поверхности Земли, где сочетаются “история природы” и “история людей”» [207], а во-вторых, что при создании своей уникальной этнологии он, работая в эпистемах истории, этнографии, географии, экологии, генетики, военной истории и культурологии, пользовался полидисциплинарным подходом, что и позволило ему осуществить блестящий исторический синтез (суть которого изложена в 3 параграфе 4 главы). В силу вышеизложенного этническая история Гумилева укладывается в русло антропологического направления социальной макроистории, не «растворяясь» в нем, а сохраняя статус совершенно оригинальной социоисторической версии — геоантропологической.

Объектом исторического исследования в этнологии Гумилева является этногенез.

Методология исследования представляет собой полидисциплинарный комплекс следующих подходов и методов:

1. Этнологический подход.
Как «естественнонаучный подход к истории народов (этносов) и их взаимодействий» [208] этот подход органично включает в себя два подхода, биологический и географический.

  а) Биологический подход.

Это не тот «внешний биологизм», традиционно приписываемый историку, поскольку открытие связи этногенеза с биохимическими процессами в биосфере, по мнению самого Гумилева, скорее относится к «географизму» [209], а тот «внутренний биологизм», который связывает все явления этногенеза с внутренней биологией человека, устанавливая, в частности, связи пассионарности и комплиментарности с генетикой и психологией человека. Такой «биологизм» более точно следовало бы назвать биоантропологией, а понятый таким образом биологический подход Гумилева — биоантропологическим. Следует отметить, что сам подход имеет глубокие корни в мировоззренческих установках самого историка, отразившихся в понимании им антропогенных процессов, согласно которому, строго различаются «проявления общественной и комплекса природных (механическая, физическая, химическая и биологическая) форм движения материи» [210].

  б) Географический подход.

Преемственность этого подхода прослеживается в отечественной теоретико-методологической традиции, начиная с таких ярких представителей «золотого века», как С.М. Соловьев, В.О. Ключевский и Н.В. Гоголь [211].

В отличие от своих великих предшественников Гумилев, совмещая эпистемы истории и географии, ставит вопрос иначе, интересуясь не только, «как влияет географическая среда на людей, но и в какой степени сами люди являются составной частью той оболочки Земли, которая сейчас именуется биосферой» [212]. Таким образом, эпистемологическая инверсия, совершенная Гумилевым в проблематике, связанной с географическим фактором, преемственно увязывается с идеями другого великого предшественника Гумилева — антропокосмиста В.И. Вернадского.

Используемый Гумилевым принцип «месторазвития» синтезирует биологический и географический подходы в этнологический. Для конкретного же анализа воздействия био- и геофакторов на этнос Гумилев применяет системный подход.

2. Системный подход.

«Одним из наиболее эффективных способов исторического синтеза», по убеждению Гумилева, «является применение системного подхода» [213], представляющего, в его понимании, «такой метод анализа, когда внимание обращается не на персоны, особи, которые составляют вид, а на отношения между особями» [214].

Таким образом, все дороги ведут к А.А. Богданову, создателю тектологии, поскольку преемственность его идей прослеживается у Гумилева через А.А. Малиновского, наследовавшего их непосредственно от отца. Согласно Малиновскому, «система строится из единиц, группировки которых имеют самостоятельное значение, звенья, подсистемы, каждая из которых является единицей низшего порядка, что обеспечивает иерархический принцип, позволяющий вести исследование на заданном уровне» [215]. Исходя из этого принципа «матрешек», Гумилев рассматривает народы (этносы) не просто как «скопища людей», а как «системы различных по вкусам и способностям личностей, продуктов их деятельности, традиций, вмещающей географической среды, этнического окружения, а также определенных тенденций, господствующих в развитии систем». Более того, системы эти рассматриваются как динамические, в которых «первоначальный заряд энергии непрерывно расходуется, а энтропия непрерывно увеличивается», в силу чего такие системы должны «постоянно удалять накапливающуюся энтропию, обмениваясь с окружающей средой энергией и энтропией», а для этого иметь в качестве регуляторов такого обмена встроенные внутри «управляющие системы, использующие запасы информации, которые передаются по наследству» [216], т.е. все по тектологии Богданова, но об этом речь пойдет в следующей главе.

Поскольку основными носителями информации в системном анализе являются не факты, а связи между фактами, то свою классификацию систем Гумилев строит, исходя из классификации системных связей. Таких типов связей у него четыре, в силу чего необходимых и достаточных для применямой им методики типов систем тоже четыре: открытая система (непрерывно получающая энергию извне), закрытая система (единожды получившая энергию и расходующая ее до самого конца без всякой «подпитки» извне), жесткая система (жизнеспособность системы напрямую связана с жизнеспособностью каждого ее элемента, с уничтожением хоть одного из них она выходит из строя) и корпускулярная система (наличие связующей оси, связанные с которой элементы могут меняться) [217]. В такой гумилевской классификации этнос относится к последней.

Всесторонне анализируя системные взаимодействия этноса с собственной внутренней биологией и ландшафтом и синтезируя полученные результаты в единую этнологическую картину, Гумилев на огромном фактологическом материале демонстрирует свою грандиозную теорию этногенеза.

3. Метод корреляции.

Согласно Гумилеву, «социальное и природное развитие протекают параллельно при взаимной корреляции» [218]. В соответствии с этим методом социальные и природные процессы при реконструкции целостной исторической картины не смешиваются, а взаимно корректируются.

4. Диалектический метод отрицания отрицания.

Этот декларируемый самим Гумилевым метод базируется на известном третьем законе диалектики. Хотя сам метод имеет вспомогательные значение, тем не менее, он имплицитно присутствует во всех его теоретических разработках и этнологических исследованиях. Из всех законов диалектики Гумилев особенно выделял именно этот [219].

5. Неакадемический способ изложения исторического материала.

Гумилев не приемлет общепринятый академический стиль подачи научного материала, особенно при изложении новых мыслей. При таком способе научный текст насыщается специальными терминами и ссылками настолько, что не всякий специалист сможет его понять без словаря. Цель Гумилева проста: так преподнести материал, чтобы читатели «уяснили содержание работы и не бросили книгу, не дочитав». Причем под читателем Гумилев понимает не конкретное научное сообщество, чьи требования неукоснительно надо соблюсти, а, прежде всего, читателя вообще, т.е. культурного человека любой эпохи, как нынешней, так и грядущей. Восхищает сама мысль, с помощью которой историк объясняет свой отказ от академического способа изложения: «только соприкосновение идеи автора с восприятием читателя позволяет ей воплотиться в научную концепцию». А чтобы такой контакт с читателем состоялся, необходим совершенно иной стиль изложения, в основе которого простой разговорный язык, или, по Гумилеву, «забавный русский слог». Такой слог требует применения «литературных приемов: метафоры, гиперболы, эпитеты и даже вымышленные диалоги». В качестве примера Гумилев приводит «выразительную историю» Геродота, которого «любили читать и переписывали, так что его “История” дожила до нашего времени», между тем как «труды оскучнителей науки забыты» [220]. Современные отечественные социоисторики, например, А.К. Соколов, ожидают «выразительной истории» от постмодерна, в то время как эта «выразительная история» пылится на полках магазинов и библиотек в качестве историографического наследия Гумилева. Любая книга Гумилева читается как «остросюжетный и увлекательный детектив, в котором логика — основополагающее начало повествования» [221]. «Забавный русский слог» историк применяет как минимум с 1960 г., что на целый порядок «повысило усвояемость текста и расширило круг читателей» [222], а возникшая прямая и обратная связь между автором и массовым читателем качественно улучшила эволюцию его идей. Следует особо подчеркнуть, что задолго до нынешнего так называемого «возрождения нарратива» оно, это «возрождение», у нас уже давно наступило, причем тихо и незаметно, как вполне заурядное явление. Неакадемический метод Гумилева ясно выражен в следующей его мысли: «Какое значение имеет стиль и язык, если содержание передано адекватно?» [223].

Подводя итог, можно сказать, что методология Гумилева в целом представляет собой разнообразный и, главное, необходимый в его этнологических исследованиях инструментарий, но все же в некоторой мере недостаточный, поскольку, помимо вышеперечисленных подходов, инструментарий Гумилева нуждается в доукомплектовании методами генетики, если проблема пассионарности разрешается в эпистеме генетики, либо методами другой естественной науки, к проблемному полю которой она, пассионарность, имеет самое непосредственное отношение. Именно в силу такой методологической недостаточности концепция пассионарности носит чисто гипотетический характер, хотя необходимо отметить, что ее эффективность в социоисторических интерпретациях очень высока, а сами интерпретации, в частности объяснения феномена этногенеза, достаточно убедительны.

Основные понятия теории этногенеза.

Понятийный аппарат Гумилева насчитывает более 130 терминов, среди которых основными являются следующие:

1. Этнос — это «естественно сложившийся на основе оригинального стереотипа поведения коллектив людей, существующий как энергетическая система (структура), противопоставляющая себя всем другим таким коллективам, исходя из ощущения комплиментарности» [224]. В терминологии системного анализа этнос определяется Гумилевым как «система социальных и природных единиц с присущими им элементами» [225], а более точно, как «замкнутая система дискретного типа», т.е. «корпускулярная система» [226].

2. Этногенез — это «момент возникновения и весь процесс исчезновения этнической системы под влиянием энтропийного процесса потери пассионарности» [227]. Более точным следует все же считать следующий вариант экспликации этого термина: «этногенез — локальный вариант внутривидового формообразования» Homo sapiens, определяющийся сочетанием исторического, ландшафтного и биологического факторов [228].

3. Этносфера — это «земная оболочка, представляющая собой мозаичную в этническом отношении антропосферу» [229].

4. Биосфера — это «оболочка Земли, состоящая из живого вещества и продуктов его деятельности, обладающая антиэнтропийными свойствами» [230].

5. Консорция и конвиксия.

Согласно Гумилеву, консорции — это «группы людей, объединенных одной исторической судьбой. В этот разряд входят кружки, артели, секты, банды и т.п. нестойкие объединения. Чаще всего они распадаются, но иногда сохраняются на протяжении жизни нескольких поколений. Тогда они становятся конвиксиями, т.е. группами людей с однохарактерным бытом и семейными связями» [231].

6. Комплиментарность — это «ощущение подсознательной взаимной симпатии (антипатии) особей, определяющее деление на “своих” и “чужих”» [232].

7. Пассионарии — это «особи, пассионарный импульс поведения которых превышает величину импульса инстинкта самосохранения» [233].

8. Субпассионарии — это «особи, пассионарный импульс поведения которых меньше импульса инстинкта самосохранения» [234].

9. Гармоничные особи — это «особи, пассионарный импульс поведения которых равен по величине импульсу инстинкта самосохранения» [235].

10. Пассионарный толчок — это «микромутация, вызывающая появление пассионарного признака в популяции и приводящая к появлению новых этнических систем в тех или иных регионах» [236].

Концептуальная база.

1. Концепция импульсного этногенеза.

Согласно Гумилеву, «этнос рождается, мужает, стареет и умирает», если же более конкретно, то возникший «вследствие микромутации, изменяющей бытующий стереотип поведения» на более жизнеспособный, «этнос проходит фазы подъема активности, перегрева и медленного спада за 1200-1500 лет, после чего либо рассыпается, либо сохраняется как реликт — состояние, в котором саморазвитие уже не ощутимо» [237]. Если же воспользоваться принципом «матрешек», который впервые сформулировал А.А. Богданов, то этнос, находящийся под «перекрестным огнем» двух биосфер, — внешней, его объемлющей (ландшафт, климат), и внутренней, им объемлемой (генетика, психология, ментальность), — получив пассионарный импульс из внутренней биосферы, полностью растрачивает его, самореализуясь под непрерывным коррелирующим воздействием внешней биосферы. Такая «импульсообразная» историческая самореализация этноса, собственно говоря, и есть, по Гумилеву, этногенез.

2. Концепция пассионарности.

Пассионарность в определении Гумилева — это «характерологическая доминанта, непреоборимое внутреннее стремление (осознанное или, чаще, неосознанное) к деятельности, направленной на осуществление какой-либо цели (часто иллюзорной)» [238]. Когда такая доминанта с помощью механизма «заражения» становится среднестатистической характеристикой этноса, происходит «взрыв пассионарности». Суть концепции в следующем: на границах ландшафтных регионов или в любой другой зоне этнических контактов, где неизбежна «интенсивная метисация», возникает «взрыв пассионарности (или флуктуация ее)», который «создает в значительном числе особей, обитающих на охваченной этим взрывом территории, особый нервно-психический настрой», активность которого «определяется местными условиями: ландшафтными, этнокультурными, социальными, а также силой самого импульса»; именно поэтому «все этносы оригинальны и неповторимы, хотя процессы этногенеза сходны» [239].

С концепцией пассионарности напрямую связана и другая концепция, названная Гумилевым «пассионарная индукция», которая трактуется им как «явление трансформации поведения гармоничных особей и субпассионариев в присутствии пассионариев под влиянием пассионарного поля» [240]. Таким образом, по мысли Гумилева, пассионарность заразительна и действует «как электричество при индуцировании соседнего тела» [241]. Именно мутация и затем пассионарная индукция порождают саму возможность «пассионарного взрыва»: поскольку мутация не затрагивает всей популяции, а мутируют только отдельные особи, все же иногда этого «может оказаться достаточно для того, чтобы возникла новая консорция, которая при благоприятном стечении обстоятельств вырастет в этнос»; пассионарность же членов консорции — «обязательное условие этого перерастания» [242].

Давая «этногенную» оценку своему детищу, Гумилев предостерегает любителей однофакторного подхода к истории, отмечая, что «пассионарность не является единственным фактором, определяющим этногенез, но он обязателен», так как «без пассионарности нет этногенеза» [243].

3. Концепция биокосмической детерминации этногенеза.

Причину «пассионарных толчков» Гумилев усматривает в колебаниях интенсивности космического излучения: резкое возрастание жесткости этого излучения приводит к антропологической мутации, вероятность которой возрастает в зонах этнических контактов [244]. Эта концепция лежит в русле отечественной космоантропологической традиции.

4. Принцип «месторазвития».

Термин «месторазвитие» взят Гумилевым у евразийца П.Н. Савицкого. Сама же концепция, как уже упоминалось выше, имеет корни в отечественной теоретико-методологической традиции, суть которой в органической взаимосвязи этнической эволюции с географией и биоантропологией. Вместо термина «география» Гумилев предпочитает термин «ландшафт» в трактовке выдающегося отечественного географа С.В. Калесника [245]. Что же касается принципа, то, согласно ему, уникальность этноса обусловлена своеобразием исторической взаимосвязи ландшафта и этнобиологии, (внутренней биологии среднестатистического представителя этноса), а этногенез в силу этого является коррелятом исторической эволюции этнодинамической системы «ландшафт — этнос».

Вклад Гумилева в социальную историю:

1. Гумилев — основоположник совершенно уникального в отечественной и мировой науке геоантропологического (этнологического) направления в социальной макроистории.

2. Гумилев как создатель географической науки об этносе (этнологии) предложил новую естественнонаучную парадигму социальной истории — историю этносов.

3. Предложена импульсная модель этногенеза, в силу чего антропогенез представляет собой серию «пассионарных взрывов» в антропосфере.

4. Осуществлен исторический синтез социальной микро- и макроистории на базе системного подхода и концепции пассионарности [246].

5. Предложена оригинальная антропологическая классификация по пассионарно-аттрактивному принципу из 12 разрядов (обыватели, бродяги, преступники, честолюбцы, деловые люди, авантюристы, ученые, творческие люди, пророки, нестяжатели, созерцатели, искусители).

6. Впервые задана парадигма «выразительной истории» — образец научного нарратива на базе уникальной дискурсивной практики, синтезирующей как научно-, так и художественно-описательный дискурсы.

 

Ю.Д. Петухов: социальный макроисторик этногенетического направления

Наш выдающийся современник, философ, историк, археолог, палеолингвист и этнолог, Ю.Д. Петухов, работая в течение двадцати пяти лет над реконструкцией глобального исторического процесса, на базе мощного полидисциплинарного подхода осуществил теоретико-концептуальный синтез достижений всех основных дисциплин социальной истории.

Объект исследования — антропо- и этногенез.

Методология исследования.

1. Лингвоанализ.

2. Мифоанализ.

3. Сравнительная археология, антропология и индоевропеистика.

4. Основные принципы этногенетической науки [247].

Основные категории.

1. Проторусы — это русы-кроманьонцы, первая этническая фаза русогенеза (45-30 тысяч лет до н.э.), или «ствол этнодерева» в стадии Homo sapiens sapiens. Это создатели первоязыка (по В.М. Иллич-Свитычу, ностратического), прошедшего долгую эволюцию через стадии бореального, индоевропейского до стадии современного русского языка и породившего «в процессе погранично-периферийного смешения его носителей с прочими этносами иные языки» [248].

2. Прарусы — это бореалы, вторая этническая фаза русогенеза (30-15 тысяч лет до н.э.), или «ствол этнодерева» в бореальной стадии. Это носители раннеиндоевропейского праязыка, т.е. первичного языка индоевропейцев, в лингвистической науке называемого бореальным. Помимо основной раннеиндоевропейской ветви, бореальный праязык имел и две побочные: раннеуральский и раннеалтайский праязыки. Раннебореальный язык существовал уже в 35-30 тыс. лет до н.э., а возникший на его основе бореальный язык просуществовал не менее пятнадцати тысячелетий [249]. Эволюция бореального языка представляла собой эволюцию протославянского языка в праславянский.

3. Русы — это русы-индоевропейцы, третья этническая фаза русогенеза (с 15 тысяч лет до н.э.), или «ствол этнодерева» в индоевропейской стадии. Это носители праславянского языка, из которого, пройдя стадии упрощения, образовались всевозможные побочные его модификации в виде языков индоевропейской семьи.

Концептуальная база.

1. Концепция «народа-отца».

Суть идеи проста: «народы не выходили из каких-либо географических мест», а «отпочковывались в виде сыновних и дочерних племен от народа-отца» [250]. Используя палеолингвистику, мифоанализ, сравнительную археологию, антропологию, основные принципы этногенетической науки и рукописные источники, Петухов пришел к выводу, что таким «народом-отцом» был славяно-русский суперэтнос (самоназвание «русы»), от которого исторически отпочковались хетты, лувийцы, ликийцы, пелазги, скифы, этруски, древние греки, кельты, романцы, германцы, балты, иранцы, белые индусы, западные и южные славяне. Русы — наидревнейший этнос Земли, породивший «большую часть народов планеты», чей «древний язык стал основой всех индоевропейских и части семитских языков» [251]. В силу этого «подлинная история человечества» есть история русов.

2. Концепция антропогенеза как русского суперэтногенеза.

В результате генной мутации 45-40 тысяч лет до н.э. на Ближнем Востоке появляются первые русы как подвид Homo sapiens sapiens, или кроманьонцы. Подвидовые признаки русов: брахикефальность, светлые волосяные и кожные покровы, светлый цвет роговицы глаз и, самое главное, развитый речевой аппарат в виде «удлиненной носоглотки», отсутствовавшей у предыдущих подвидов Homo sapiens. Русы стали «главной ветвью» антропогенеза, на протяжении 45 тысячелетий представляя собой «общее этническо-культурно-языковое “ядро”» [252], которое время от времени выбрасывало из себя, как Солнце — протуберанцы, всевозможные дочерние этносы: в русском «суперэтносе изначально была заложена “отцовско-материнская” программа поэтапного зачатия внутри себя, формирования и последующего “выброса”-рождения новых самостоятельных в дальнейшем этносов» [253]. Причем, по мнению Петухова, именно такое перманентное этноизвержение, а «не сохранение себя самого, как единого целого до скончания веков» и есть «объективное предназначение» русского суперэтноса.

3. Концепция расогенеза.

В течение 5-7 тысяч лет после начала русского суперэтногенеза в результате смешения русов с Homo sapiens neandertalensis образовалась негроидная раса, смешения русов с синантропами и Homo sapiens neandertalensis — монголоидная раса, а несмешенные остатки русов образовали изначальную базовую расу европеоидов [254]. Причину же того, что эти суперэтнические «остатки» не были окончательно поглощены мощной средой Homo sapiens neandertalensis, обладающего, к тому же, доминирующей генной структурой, Петухов видит в том, что «ядро базовой европеоидной расы от 5 до 10 тысяч лет находилось в изоляции, что позволило ему выработать и закрепить свой первоязык и свой менталитет, сохранить свои подвидовые признаки» [255]. Поршнев, кстати, объясняет это непрерывной исторической миграцией русского «ядра», проще говоря, его многотысячелетним бегством от постоянно преследующего его Homo sapiens neandertalensis.

4. Концепция русогенеза.

Согласно Петухову, подлинная история земной цивилизации — это «история одного суперэтноса на протяжении 40 тысячелетий»,  этнохронологическая схема эволюции которого выглядит следующим образом:

  1) 45-30 тыс. до н.э. — проторусы (русы-кроманьонцы);

  2) 30-15 тыс. до н.э. — прарусы (русы-бореалы);

  3) с 15 тыс. до н.э. — русы (русы-индоевропейцы) [256].

5. Концепция русского языка как базового для производных от него евро-афро-азиатских языков.

По мнению Петухова, язык русов на протяжении долгого эволюционного пути от проторусского, прарусского до современного русского языка был исторически фундаментальным языком, на базе которого возникло все остальное множество евро-афро-азиатских языков алтайской, картвельской, уральской, дравидийской, семито-хамитской и индоевропейской семьи. Эта концепция нашла свое подтверждение в работах другого русского ученого, Г.С. Гриневича, который на практике своими дешифровками древнейших тэртерийских (5 тысячелетие до н.э.), протоиндийских (25-28 вв. до н.э.), критских (20-23 вв. до н.э.), этрусских (8-2 вв. до н.э.) и славянских «докирилло-мефодиевских» надписей доказал, что праславянскую письменность «следует рассматривать как праписьменность, давшую начало всем остальным основным письменностям мира», в силу чего требуется капитальный пересмотр всей «древнейшей истории славян» [257].

6. Концепция перманентной пассионарности русского народа.

Как известно, импульсная теория этногенеза Л.Н. Гумилева, в соответствии с которой жизненный цикл любого этноса продолжается не более 1200 (1500) лет, не делала исключения и для русского народа. Но, по мнению Петухова, Гумилев «не учел того, что русский народ многократно обновлялся за счет постоянных вливаний извне и потому не терял своей “пассионарности”» на протяжении 45 тысячелетий. Анализируя современную этнокатастрофу русского народа, Петухов объясняет, что «не «программа по Гумилеву» подвела его к роковой черте, а «совокупность невиданного по масштабам геноцида, развязанного против данного этноса в 20-30-х и в 80-90-х  гг. нашего столетия, алкогольно-химического геноцида, продолжающегося по сию пору и грозящего превращением большей части народа в мутантов, не способных давать здоровое потомство» [258]. Таким образом, это искусственные условия, созданные для русского народа международной финансовой мафией. При естественных условиях развития, согласно концепции Петухова, «крупные смешанные культурно-этнические сообщества практически неистребимы, они могут существовать, внешне изменяясь, но сохраняя первичные формы внутренне, десятки тысячелетий» [259].

7. Концепция отставания «суперэтнического ядра» от производных этносов.

Суть идеи в том, что «при выделении каждой новой “порции” народов и племен сжималось и само ядро», теряя при этом «часть своей жизненной энергии, часть культурного и генетического потенциала», но стоило лишь «накопить новый заряд — и происходило новое испускание-выделение». Согласно Петухову, именно этим объясняется «некоторое отставание “ядра” в социально-культурном плане» [260] по сравнению с испущенными в антропосферу «этническими квантами».

Вклад Петухова в социальную историю:

1. На базе лингво-, мифоанализа и сравнительной археологии реконструирована подлинная история человеческой цивилизации.

2. В рамках антропологического направления задана этнологическая парадигма сравнительно-исторического изучения мифологий и языков народов мира.

3. Впервые предложена глобальная этноквантовая теория происхождения народов мира из единого этноядра, на базе которой создана уникальная модель антропогенеза как развернутого на всем историческом пространстве этнопроизводящего и этноассимилирующего русогенеза.

4. Впервые за все время своего существования русский народ обрел собственную подлинную историю.

5. Впервые в области социальной макроистории на базе комплексного полидисциплинарного подхода осуществлен всеобщий этногенетический синтез, позволивший не только русскому народу, но и всему человечеству обрести подлинное историческое самосознание.

 

 

Примечания

 

1. Социальная история: проблемы синтеза. М., 1994. С. 8.

2. Рубинштейн Н.Л. Русская историография. М., 1941. С. 418-420.

3. Цит. по: Сахаров А.Н. Народ — разгадка всего: Иван Егорович Забелин // Историки России. XVIII — начало XX века. М., 1996. С. 326.

4. Сам Забелин считал свой метод «археологическим», так как, по его мнению, историк изучает развитие государства, а археолог —  культуру, быт и «душу народа».

5. Среднестатистический, или «средний человек», — это «коллективная историческая индивидуальность, поскольку она берется в ее стяженности» (Карсавин Л.П. Философия истории. СПб., 1993. С. 99).

6. Цит. по: Сахаров А.Н. Народ — разгадка всего… С. 326.

7. Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. Новосибирск, 1992. С. 11.

8. Там же. С. 15.

9. Организмизм — методологический принцип, требующий целостного подхода к изучению объектов органической природы.

10. Цит. по: Сахаров А.Н. Народ — разгадка всего… С. 326.

11. Цит. по: Сахаров А.Н. «Светлый русский ум» // Забелин И.Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. Кн. 1. Государев двор, или дворец. М., 1990. С. 24.

12. См.: Сахаров А.Н. Народ — разгадка всего… С. 327.

13. Там же. С. 327.

14. Забелин И.Е. История города Москвы. Ч. 1. М., 1902.

15. Цит. по: Сахаров А.Н. Народ — разгадка всего… С. 326.

16. Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц… С. 11.

17. Там же. С. 9, 14-17.

18. Сахаров А.Н. Народ — разгадка всего… С. 330-331.

19. Там же. С. 325-326.

20. Там же. С. 326-327.

21. Цит. по: Там же. С. 326.

22. Сахаров А.Н. «Светлый русский ум»… С. 22.

23. Этот принцип сформулирован А.А. Богдановым, а Забелин использует его в своей концептуальной базе без номинативного вычленения, т.е. высказывает его номологически.

24. Цит. по: Сахаров А.Н. Народ — разгадка всего… С. 330.

25. Сахаров А.Н. «Светлый русский ум»… С. 31.

26. См.: Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен (тома I и II) // Избранные произведения. М., 1966. Кн. 1. С. 210-212.

27. Цит. по: Сахаров А.Н. Народ — разгадка всего… С. 331.

28. Там же. С. 331.

29. См.: Формозов А.А. Историк Москвы И.Е. Забелин. М., 1984. С. 86-87.

30. В рамках двух существующих в современной социальной истории направлений (согласно классификации Л.П. Репиной) — социологического и антропологического — Забелин задал парадигму второго направления.

31. Новаторство Забелина в «городской истории» не в предмете исследования, а в методе. Это и отличает труд Забелина «История города Москвы» от традиционных градописаний, например, «Истории Флоренции» Никколо Макьявелли, которая представляет собой нарративную политическую историю.

32. Цит. по: Сахаров А.Н. Народ — разгадка всего… С. 326.

33. Киреева Р.А. Не мог жить и не писать: Н.И. Костомаров // Историки России. XVIII — начала XX века. С. 268.

34. Цит. по: Богданов А.П. Послесловие // Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. М., 1989. С. 229.

35. Как известно, великий русский мыслитель Н.Ф. Федоров призывал всех ученых к синтезу теоретического и практического ума. Образцом такого синтеза и является Костомаров, поскольку он «не только говорил (о важности изучения истории народа говорили тогда и другие), но стал на практике изучать народную жизнь» (Киреева Р.А. Не мог жить и не писать… С. 290).

36. Цит. по: Там же. С. 290.

37. Цит. по: Там же. С. 274.

38. См.: Рубинштейн Н.Л. Русская историография. С. 429.

39. Цит. по: Янин В.Л. Предисловие // Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Кн. 1. М., 1990. С. 11.

40. Цит. по: Киреева Р.А. Не мог жить и не писать… С. 288.

41. Работая над своей второй магистерской диссертацией «Об историческом значении русской народной поэзии», Костомаров лично записал и опубликовал более 500 народных песен. В дальнейшем, совершая этнографические экспедиции по Украине, Костомаров собрал еще коллекцию волынских, полтавских, харьковских, киевских и галицких песни, из которых 202 песни опубликовал в 1959 г. Свою монографию «Богдан Хмельницкий» он снабдил 52 думами и песнями времен 1648-1654 гг., а книгу «Бунт Стеньки Разина» — 20-ю народными песнями (См.: Литвак Б.Г. Николай Иванович Костомаров. Очерк жизни и творчества // Костомаров Н.И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. М., 1992. С. 99-103).

42. Цит. по: Литвак Б.Г. Указ. соч. С. 102-103.

43. Киреева Р.А. Не мог жить и не писать… С. 287.

44. Литвак Б.Г. Указ. соч. С. 103-106.

45. См.: Киреева Р.А. Не мог жить и не писать… С. 273.

46. Цит. по: Там же. С. 289.

47. См.: Литвак Б.Г. Указ. соч. С. 102.

48. Цит. по: Киреева Р.А. Не мог жить и не писать… С. 288.

49. Цит. по: Литвак Б.Г. Указ. соч. С. 99.

50. См.: Янин В.Л. Указ. соч. С. 9; Литвак Б.Г. Указ. соч. С. 92-93; Рубинштейн Н.Л. Указ. соч. С. 429.

51. См.: Киреева Р.А. Не мог жить и не писать… С. 295.

52. Цит. по: Там же. С. 295.

53. Цит. по: Киреева Р.А. Изучение отечественной историографии в дореволюционной России с середины XIX в. до 1917 г. М., 1983. С. 107-108.

54. Исходя из своего понимания Российской цивилизации (как было выше отмечено, в основании такого понимания лежит концепция российского культурогенеза как согласованного мультикультурогенеза, в результате которого своеобразие суперэтноса определяется своеобразием входящих в него этносов, а своеобразие последних — своеобразием входящих в него субэтносов и т.д. до самых малых социотаксономических единиц), Костомаров изучал духовную жизнь, культуру и быт малых общественных групп — казаков, чумаков и бурлаков (См.: Литвак Б.Г. Указ. соч. С. 101-102). Этнографической спецификой этих микросоциумов Костомаров реконструировал историю украинского народа. В этом и есть суть микросоциального подхода.

55. См., напр.: Пивоваров Ю.С. Николай Данилевский в русской культуре и мировой науке // Мир России. 1992. № 1. С. 163.

56. См.: Балуев Б.П. Споры о судьбах России: Н.Я. Данилевский и его книга «Россия и Европа». М., 1999. С. 62.

57. По мысли Данилевского, «формы исторической жизни человечества… не только изменяются и совершенствуются повозрастно, но еще и разнообразятся по культурно-историческим типам» (Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 85).

58. По оценкам отечественных историографов, «книга Данилевского «Россия и Европа», как давно поняли представители западной историографии, явилась совершенно новым словом в историософии, в методологии истории. В ней впервые была изложена и фундаментально обоснована концепция мультилинейного развития исторического процесса, впервые были названы основные культурно-исторические типы в прошлой и современной Данилевскому истории человечества, обрисованы законы их развития и взаимодействия, раскрыты характерные черты локальных цивилизаций» (Балуев Б.П. Указ. соч. С. 70).

59. См.: Мочалов Е.В., Юрченков В.А. Философия истории. Ч. 3: Россия. Саранск, 2000. С. 49.

60. См.: Балуев Б.П. Указ. соч. С. 9.

61. Дубнов А.П. «Падение Запада» и глобальные проблемы человечества // Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск, 1993. С. 29.

62. См.: Захаров А.А. Теоретическое наследие Н.Я. Данилевского в свете современной исторической науки // Историческая наука на рубеже веков: Материалы Всероссийской конференции. Том. 1. / Отв. ред. Могильницкий Б.Г. Томск, 1999. С. 90-91; Вайгачев С.А. Послесловие // Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 557; Балуев Б.П. Указ. соч. С. 120; Хачатурян В.М. Н.Я. Данилевский и В.С. Соловьев о всемирно-историческом процессе и локальной цивилизации // Цивилизации. М., 1993. Вып. 2. С. 168.

63. Именно так был оценен в 1964 г. вклад Н.Я. Данилевского Международным обществом сравнительного изучения цивилизаций (См.: Вайгачев С.А. Послесловие // Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 557).

64. Балуев Б.П. Указ. соч. С. 120.

65. См.: Там же. С. 271.

66. Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 124, 90.

67. См.: Там же. С. 87-88, 469-509.

68. См.: Балуев Б.П. Указ. соч. С. 66-67.

69. Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 85.

70. См.: Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 91-92.

71. Там же. С. 106-107. См. также: Балуев Б.П. Указ. соч. С. 63, 127.

72. Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 106-107.

73. Там же. С. 98-100.

74. Там же. С. 85.

75. Там же. С. 88.

76. Там же. С. 88-90.

77. Там же. С. 471-472.

78. Там же. С. 472-509.

79. С.М. Соловьев, используя четыре основных критерия-различителя: географический, этнографический, культурно-исторический и религиозный, выделяет тринадцать культурно-исторических индивидуальностей (Китай, Египет, Вавилония, Ассирия, Финикия, Израиль, Индия, Мидия, Персия, Греция, Рим, Западная Европа и Россия), среди которых Россию, а также ее культуру и историю ставит в центр мирового развития. Картина цивилизаций-индивидуальностей получена Соловьевым путем самостоятельного исследовательского анализа, который, кстати, является величайшим образцом последовательного сциентистского историзма в социальной истории.

80. В.С. Соловьев все локальные цивилизации обобщил в три типа культуры: мусульманский, западноевропейский и восточноевропейский, или славянский, каждый из которых реализует свою особую, заложенную в нем «миссию, или идею, которая и реализуется через определенную силу». Соловьев считал, что «на роль третьей силы, через которую осуществится Промысел Божий, призвано славянство, в первую очередь русский народ» (Новикова Л.И., Сиземская И.Н. Русская философия истории: Курс лекций. М., 1997. С. 230, 231).

81. Л.П. Карсавин путем историко-философского осмысления всемирно-исторического процесса пришел к тому же выводу, что исключительные перспективы на «вселенскость» имеет русская культура, которая является наиболее полным и совершенным выражением всеединства локальных культурогенезов, так как «сохраняет всяческое национальное в соборном», в силу чего именно славянский культурогенез способен быть многосторонним и включать в себя все абсолютно-ценное, выраженное другими культурами.

82. Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 107.

83. Там же. С. 107.

84. Там же. С. 134.

85. Там же. С. 135-136.

86. Корзун В.П. Образы исторической науки на рубеже XIX—XX вв. (анализ отечественных историографических концепций). Екатеринбург-Омск, 2000. С. 120.

87. Более развитая версия концепции А.И. Герцена о подчиненности исторического бытия тем же законам, каким подчиняется природа.

88. Согласно Данилевскому, «прогресс… состоит не в том, чтобы идти все в одном направлении (в таком случае он скоро бы прекратился), а в том, чтобы исходить все поле, составляющее поприще исторической деятельности человечества во всех направлениях» (Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 109).

89. Традиционная европоцентристская схема исторического процесса не является научной, так как представляет собой неправомерную экстраполяцию европейской истории на всемирную, отражающей не объективные закономерности исторического процесса, а субъективную точку зрения европейского обывателя.

90. Пятая «историческая сила» у В.О. Ключевского.

91. Цит. по: Балуев Б.П. Указ. соч. С. 271.

92. Цит. по: Нечкина М.В. Василий Осипович Ключевский: История жизни и творчества. М., 1974. С. 12-13.

93. Там же. С. 51-52.

94. Эммонс Т. Ключевский и его ученики // Вопросы истории. 1990. № 10. С. 57-58.

95. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1 // Ключевский В.О. Соч.: В 9 т. М., 1987-1990. Т. 1. С. 34.

96. Ключевский В.О. Методология русской истории // Ключевский В.О. Соч.: В 9 т. Т. 6. М., 1989. С. 32. См. также: Цивилизация: прошлое, настоящее и будущее человека. М., 1988. С. 165.

97.  Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 39.

98. Ключевский В.О. Методология русской истории. С. 9.

99. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 34-35.

100. Там же. С. 35-36.

101. Новикова Л.И., Сиземская И.Н. Ключевский: поворот к социальной истории // Новикова Л.И., Сиземская И.Н. Русская философия истории. С. 166.

102. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 37.

103. Там же. С. 38-39.

104. Историческая сила, по Ключевскому, — это «первоначальный общий фактор общежития, служащий источником и регулятором его элементов. <…> Первоначальные основные факты, действующие в человеческом общежитии, известны. Их два: природа и дух человеческий» (Ключевский В.О. Методология русской истории. С. 21).

105. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 39-40.

106. Ключевский В.О. Методология русской истории. С. 21.

107. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 39-40.

108. Ключевский В.О. Методология русской истории. С. 23-24.

109. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 40-41.

110. Там же. С. 41-42.

111. Ключевский В.О. Методология русской истории. С. 10-14.

112. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 44.

113. Ключевский В.О. Методология русской истории. С. 70.

114. Там же. С. 70-72.

115. Там же. С. 73-74.

116. Там же. С. 76-80.

117. Там же. С. 88-89.

118. Там же. С. 89-90.

119. Там же. С. 90-93.

120. Ключевский В.О. Дневники и дневниковые записи // Ключевский В.О. Соч.: В 9 т. Т. 9. М., 1990. С. 324.

121. Ключевский В.О. Методология русской истории. С. 28-29.

122. Согласно Ключевскому, «исторические законы не психологические, не физиологические, не физические или социологические; но они и не чужды ни тем, ни другим, ни третьим, ни четвертым по свойству явлений, которыми они управляют» (Ключевский В.О. Методология русской истории. С. 84).

123. См.: Ключевский В.О. Дневники и дневниковые записи. С. 325-326.

124. Там же. С. 292-293.

125. См.: Новикова Л.И., Сиземская И.Н. В.О. Ключевский: поворот к социальной истории. С. 164.

126. См.: Там же. С. 164-165.

127. См.: Нечкина М.В. Василий Осипович Ключевский… С. 261, 429-430; Рубинштейн Н.Л. Русская историография. С. 441-469.

128. См.: Александров В.А., Янин В.Л. Предисловие // Ключевский В.О. Соч.: В 9 т. С. 22-23.

129. См.: Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 295-317 (лекция XVII).

130. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 59.

131. Трактовка Ключевского: «Явления человеческого общежития регулируются законом достаточного основания, допускающим ход дел и так, и этак, и по-третьему, т.е. случайно. Для историка это безразлично. Для него важно не то, от чего что произошло, а что в чем вскрылось, какие свойства проявили личность и общество при известных условиях, в той или иной комбинации элементов общежития, хотя бы данное сочетание этих условий и элементов было необъяснимо в своем происхождении, т.е. казалось совершенно случайным» (Ключевский В.О. Дневники и дневниковые записи. С. 325).

132. См.: Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1. С. 49-53.

133. См.: Там же. Ч. 1. С. 78-89 (Лекция IV).

134. Ястребицкая А.Л. Вступительная статья к «Введению в историю Л.П. Карсавина // Вопросы истории. 1996. №8. С. 102-103.

135. Уместно вспомнить, как в свое время К. Маркс и М. Вебер изучали русский язык, чтобы в оригинале читать труды русских экономистов, социологов и других мыслителей нашего «золотого века».

136. Ястребицкая А.Л. Историк культуры Лев Платонович Карсавин: у истоков исторической антропологии в России // Диалог со временем: историки в меняющемся мире. М., 1996. С. 35.

137. Карсавин Л.П. Философия истории. СПб., 1993. С. 88.

138. Там же. С. 98. В более ранней трактовке: «Предметом истории является человечество в его социальном (то есть общественном, политическом, материально- и духовно-культурном) развитии» (Карсавин Л.П. Введение в историю // Вопросы истории. 1996. №8. С. 110).

139. Карсавин Л.П. Философия истории. С. 99.

140. Ястребицкая А.Л. Вступительная статья к «Введению в историю» Л.П. Карсавина. С. 102-103; Она же. Историк культуры Лев Платонович Карсавин… С. 40.

141. Фрактальность — свойство сохранять самосебеподобие при изменении пространственно-временного масштаба. В применении к карсавинской религиозно-философской системе термин «фрактальность» имеет и религиозное, и научное содержание: в религиозном смысле — это универсальный принцип богоподобия каждой исторической индивидуальности, т.е. теофрактальность, а в научном — это онтологический принцип строения всего тварного космоса как иерархии взаимовложенных в пространстве-времени сфер бытия (фракталов), или, в терминологии Карсавина, «индивидуальностей».

142. Карсавин Л.П. Философия истории. С. 320.

143. См.: Там же. С. 190-191.

144. Карсавинский синтез еще более великолепен тем, что в нем исчезают (отсекаются «бритвой Оккама») такие важные в системах Гегеля и Шопенгауэра понятия, как «причины», «факторы», «необходимости», «законы» и «случайности» и т.д., так как ничто ничему ничего не диктует, не причиняет, а все взаимно становится, взаимно наполняется Божественным содержанием во всеединстве, и в процессе этого всеобщего становления все эти «становящиеся» гегели неотделимы от «становящегося» философского процесса, поэтому их системы — не следствие и не фактор философского развития, а его индивидуализация, типичное выражение.

145. Карсавин Л.П. Введение в историю. С. 115.

146. Там же. С. 113-114.

147. Карсавин Л.П. Философия истории. С. 180-181.

148. Там же. С. 190-191.

149. Новикова Л.И., Сиземская И.Н. Русская философия истории… С. 267.

150. Карсавин Л.П. Философия истории. С. 329.

151. Там же. С. 118.

152. Там же. С. 79.

153. Теофания — буквально Богоявление (греч.), т.е. проявление Абсолютного в конкретной индивидуальности.

154. Там же. С. 20.

155. Обладая цельным и упорядоченным мировоззрением, Карсавин беспроблемно различал эпистемологические возможности теории и метатеории: там, где Гедель и Тарский обнаружили проблемы, отразив их в своих теоремах, он ровным счетом ничего не заметил, и то, что эти логики обозначили как разрешение проблемы, у Карсавина сразу же, изначально и непосредственно, обозначилось как четкая и безупречно правильная интеллектуальная процедура.

156. См.: Карсавин Л.П. Философия истории. С. 15.

157. Ястребицкая А.Л. Вступительная статья… С. 102.

158. Карсавин Л.П. Введение в историю. С. 110-111.

159. См.: Гуревич А.Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993. С. 12; Русакова О.Ф. Философия и методология истории в XX веке. С. 219-220.

160. Карсавин Л.П. Философия истории. С. 102.

161. Там же. С. 76-77.

162. См.: Ястребицкая А.Л. Вступительная статья… С. 104.

163. Карсавин Л.П. Философия истории. С. 25, 34.

164. Индуктивно сформулированный антропный принцип Дикке-Картера-Уиллера — всего лишь частное дедуктивное следствие карсавинской системы: «момент-качествование» Вселенной, зафиксированный мировыми константами, включает в себя эпоху развития нашей Галактики, момент которой включает эпоху развития Солнечной системы и т.д., не говоря уже об эпохе развития человечества, которая развернулась в момент определенного «качествования» геосферы.

165. Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. В поисках утраченного. М., 1997. С. 79-83.

166. Там же. С. 73-79.

167. Эта идея — вариант концепции циклической стадиальности развития культур Н.Я. Данилевского и К.Н. Леонтьева.

168. Карсавин Л.П. Философия истории. С. 204-205.

169. Там же. С. 169.

170. Там же. С. 175.

171. Там же. С. 171.

172. Ястребицкая А.Л. Вступительная статья… С. 104.

173. Там же. С. 109.

174. Ястребицкая А.Л. Историк культуры Лев Платонович Карсавин… С. 38.

175. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., 1969. С. 81-82.

176. Там же. С. 95; Он же. О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М., 1974. С. 18, 34, 55.

177. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (монография). С. 15.

178. Там же. С. 15.

179. Там же. С. 19.

180. Там же. С. 18.

181. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (статья). С. 95.

182. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (монография). С. 16-17.

183. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (статья). С. 94.

184. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (монография). С. 17.

185. Там же. С. 109-110.

186. Там же. С. 112.

187. Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1966. С. 180.

188. См.: Там же. С. 81-84.

189. Там же. С. 135-136, 183-187. См. также: Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (монография). С. 468, 470-472.

190. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (монография). С. 430-432.

191. См.: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. С. 137-139; Он же. О начале человеческой истории (монография). С. 416, 431.

192. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (монография). С. 187.

193. Там же. С. 195-196.

194. Там же. С. 197.

195. См.: История и социология. М., 1964. С. 153-154.

196. См.: Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (статья). С. 80.

197. Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. С. 208.

198. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (монография). С. 27.

199. Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. С. 192.

200. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (монография). С. 27.

201. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (статья). С. 82.

202. Там же. С. 82-83.

203. См.: Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (статья). С. 109-112.

204. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (монография). С. 33-34.

205. Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. С. 187-188.

206. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (монография). С. 146, 149, 151-152, 198-199.

207. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. Л., 1990. С. 24, 45.

208. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. В 2-х книгах. М., 1997. Кн. 1. С. 42. См. также: Он же. От Руси до России: Очерки этнической истории. СПб, 1992. С. 252; Он же. Этногенез и биосфера Земли. М., 2001. С. 365-368.

209. См.: Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. С. 22.

210. Там же. С. 14.

211. Согласно исторической концепции Гоголя, «география должна разгадать многое, без нее неизъяснимое в истории. Она должна показать, как положение земли имело влияние на целые нации; как оно дало особенный характер им; как часто гора, вечная граница, взгроможденная природою, дала другое направление событиям, изменила вид мира, преградив великое разлитие опустошительного народа или заключивши в неприступной своей крепости народ малочисленный, как это могущее положение земли дало одному народу всю деятельность жизни, между тем как другой осудило на неподвижность; каким образом оно имело влияние на нравы, обычаи, правление, законы» (Гоголь Н.В. О преподавании всеобщей истории // Гоголь Н.В. Собр. соч. В 7 т. М., 1978. Т. 6. С. 41).

212. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. С. 30.

213. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. Кн. 1. С. 37.

214. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. С. 26.

215. Малиновский А.А. Общие вопросы строения системы и их значение для биологии // Проблемы методологии системного исследования. М., 1970. С. 145-150.

216. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. С. 100.

217. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. С. 26-27.

218. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. Кн. 1. С. 16.

219. См.: Там же.

220. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. С. 6-7.

221. Там же. С. 4.

222. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. Кн. 1. С. 27.

223. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. С. 7.

224. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. Кн. 2. С. 329.

225. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. С. 99.

226. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. С. 27.

227. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. Кн. 2. С. 329.

228. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. С. 28.

229. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. Кн. 2. С. 329.

230. Там же. С. 321.

231. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. С. 22.

232. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. Кн. 2. С. 323.

233. Там же. С. 324.

234. Там же. С. 326.

235. Там же. С. 321.

236. Там же. С. 325.

237. Гумилев Л.Н. От Руси до России: Очерки этнической истории. С. 6.

238. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. С. 33.

239. Там же. С. 35-36.

240. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. Кн. 2. С. 324.

241. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. С. 42.

242. Там же. С. 47.

243. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. С. 350-351.

244. См.: Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. В поисках утраченного. С. 349.

245. См.: Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. С. 30-31.

246. См.: Лихачев Д.С. Предисловие // Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. Кн. 1. С. 22. См. также: Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. С. 349-351.

247. Петухов Ю.Д. История Русов. 40-5 тыс. до н.э. Т. 1. М., 2000. С. 7, 11-12.

248. Там же. С. 43.

249. Там же. С. 31.

250. Петухов Ю.Д. История Русов. С. 14.

251. Петухов Ю.Д. Дорогами Богов: Этногенез и мифогенезис индоевропейцев. Разрешение основной проблемы индоевропеистики. М., 1998. С. 237-238, 254.

252. Петухов Ю.Д. История Русов. С. 42-45, 267.

253. Там же. С. 255.

254. Там же. С. 18-19, 24-25.

255. Там же. С. 25.

256. Там же. С. 36.

257. Гриневич Г.С. Праславянская письменность. Результаты дешифровки. М., 1993. С. 254-255.

258. Петухов Ю.Д. Дорогами Богов. С. 229.

259. Там же. С. 229-230.

260. Там же. С. 231.

 

 

 

 

eXTReMe Tracker